Столь грубую попытку увильнуть Герин оставил без внимания, да и Лаффе, поняв, как глупо звучат его слова, улыбнулся. Почти каждый в этом городе знал его имя, хотя вслух и не признавался в этом, а влиятельность преступного босса была притчей во языцех. Оран подошел к широкому столу, где покоились кипы документации и гроссбухи, а затем поинтересовался:
– Выпьешь чего-нибудь?
– Охотно. Что можешь предложить?
– Персиковое бренди. Хорошее пойло.
С этими словами Оран Лаффе достал из шкафа кувшин с тонким горлышком, вынул пробку и разлил крепкий напиток в два стакана из тонкого стекла. Поставил один перед гостем. Странник тут же пригубил угощение, а Лаффе удивился его беспечности. Конечно, травить посланника Мардука он не собирался, но ведь люди его профессии должны быть всегда начеку. А если бы в стакане был яд?
– Итак, чего именно ты от меня хочешь? – спросил Оран, внимательно поглядывая на гостя.
Уже спустя сутки после того, как Макс попал в сырую камеру, он начал ощущать, что сходит с ума. Его пожирали страхи, не раз и не два он кидался на решетку, матерясь и крича. Из убранства в его каземате была лишь солома на полу, через которую спина отчетливо ощущала холод, а также протекающее ведро и поломанный табурет. Но больше всего пугал абсолютный мрак, в котором приходилось находиться в любое время суток. Ради узников никто не жег свечей, а окон в подземелье не было.
Когда среди холода и непроглядной тьмы в углу начинали шевелиться крысы, Максим чувствовал себя хуже всего. Дрожал, хныкал, звал на помощь…
Но его никто не слышал. Для этих людей – проклятых средневековых извергов! – он был злоумышленником и, скорее всего, еретиком. Дознавателям хватило десяти минут общения с ним, чтобы понять, что их пленник – довольно странный. Оно и понятно. Макс был не в силах ответить ни на один их вопрос. Все, что он знал, так это язык, и никакой информации о Землях Скарга. Лишняя болтовня могла привести его в петлю, а потому он решил закрыть рот на замок, как рекомендовали американские фильмы. Мол, ни слова, пока не явится адвокат.
К сожалению, такой метод не возымел эффекта. Разозленные дознаватели просто избили Панина, причем он вскоре понял, что подобное здесь в порядке вещей. Уже в камере студент обнаружил, что у него сломаны нос и несколько пальцев на руке. Напоследок изуверы сообщили ему, что, как только в управу явится кто-то из братьев-инквизиторов, он запоет как миленький.
Надежда оставалась на Герина, но она таяла с каждым прожитым часом. Да и кто, собственно, он такой? Добрый волшебник из сказок? У странника, вероятно, свой путь, а Макс не мог предложить владельцу Глаза ничего такого, что тот бы не смог заполучить сам.
– Был бы у меня мой меч… – пробормотал Панин, свернувшись на соломе калачиком и вспоминая ту безграничную мощь, что лилась через его тело; и слезы сами наворачивались на глаза. – Ненавижу. Уроды!
За ним явились спустя двое суток, провели под конвоем по коридору, и молодой человек очутился в не очень большой комнате, где на стенах чадили факелы, а интерьер одним своим видом вызывал тошноту.
Поняв, где находится, Макс похолодел. Его словно привели в музей, основная задача которого заключалась в демонстрации древних орудий пыток, знакомых ему только по фильмам о Средневековье. Но в данном случае, похоже, ему предстояло опробовать их воздействие на своей шкуре. Посередине комнаты стояла массивная дыба. Помимо этого страшного инструмента Максим увидел «железную деву», колодки и стол с различными пыточными принадлежностями, по большей части – железными и остро заточенными.
Осознав, что ему предстоит, Панин не выдержал и закричал:
– Я не виноват! Отпустите меня, паршивые варвары! Отпустите!
Он начал рваться в стороны, но руки дознавателей оказались сильнее. После парочки увесистых ударов в живот Макс обвис в лапах своих мучителей, а уже через минуту его пристегивали к креслу. При этом правую ногу зажали между двумя плоскими досками, в щели между которыми вставили стальные клинья. Сквозь пелену страха Панин попытался припомнить, как называется это орудие пыток, но так и не смог.
– Итак, – брат-инквизитор сел напротив пленника, – приветствую тебя, дитя, в радушных стенах нашего славного подземелья. По запаху – а здесь, как ты мог заметить, воняет страхом и кровью – легко определить, что эта комната слышала больше признаний, чем иная исповедальня. Поначалу все лгут, но под конец… о-о-о… под конец всем хочется говорить правду. Но я очень недоверчивый. Уж прости.
Глаза Максима Панина были похожи на два блюдца, в которых отражался страх. В те мгновения он был подобен животному: никаких мыслей в голове, одни лишь инстинкты, гласящие, что выжить нужно любой ценой.
– Я… я все расскажу! Т-только не надо… не надо делать мне больно!
– Расскажешь? – искренне удивился брат-инквизитор. – Ну давай послушаем. Хотя… как я узна́ю, что ты говоришь правду?
– Я не стану лгать, клянусь!
