Все это я видела и прекрасно понимала. И все это было мне безразлично. Любовь, как говорится, зла, а козлы этим пользуются. Только это не было любовью ни разу. Если кратко, меня тянуло к нему, как магнитом. Словно я вдруг разглядела то, чего раньше никогда не видела. Но ведь не было же в нем ничего, что было бы мне незнакомо. Или… было?
Мартин писал миниатюру, которая должна была отправиться в Лиссабон. Маргарет сидела перед ним с грустным видом — я помнила ее страх перед грядущим замужеством и тайную надежду на то, что жениху не понравится портрет. Ее чувства уже пошли в рост, робко пробиваясь, словно подснежник сквозь сугроб. А я во время сеансов думала о том, что из всех мужчин, с которыми Маргарет имела дело, сэр Грегори был самым достойным. Неизвестно, как сложилось бы у нее с Джоном, но пожилой дипломат наверняка стал бы ей верным другом и заботливым мужем. Если бы только она не бросилась с головой в любовный омут. Да, он был бы для нее наилучшим вариантом. Для нее — но не для меня.
Три весенних месяца пролетели мгновенно, при этом каждый день тянулся медленной пыткой. Теперь уже и Маргарет томилась от смутных желаний, хотя нескромные ласки Джона когда-то подвели ее лишь к границе пугающего, запретного, но такого притягательного мира. Ее тело и мои мысли наконец-то оказались в гармонии.
После заочной помолвки, о которой Маргарет узнала из письма отца, приехал Роджер — чтобы отвезти ее на лето в Скайхилл. Они выехали из дворца рано утром, и я подумала: если бы Мартин не предложил Маргарет написать ее портрет, сама бы она ни за что не осмелилась попросить его. Роджер бурчал без конца: как ты посмела, без разрешения отца, посторонний мужчина, ремесленник. Маргарет молчала. Мартин ехал поодаль, делая вид, что ничего не слышит.
Я словно листала расписание поездов и считала станции, которые предстояло проехать. Вечер на постоялом дворе. Приезд в Скайхилл. Ночной разговор с призраком Джона. Первый сеанс позирования для портрета…
А вот, кстати, во время визита Джона в этот раз я ничего не увидела и не услышала, словно Маргарет разговаривала сама с собой. Означало ли это, что встреча произошла лишь в ее воображении? Или же призрак Джона явился ей в том особом чувственном мире, который был мне доступен лишь тогда, когда мы были единым целым?
Я знала, что с того момента, когда Маргарет с Мартином обменяются долгими взглядами, говоря друг другу «да», до времени «Ч»[7] останется еще почти месяц. Сестра Констанс не зря предупредила меня: я смогу перебраться в тело Мартина, лишь когда Маргарет впервые испытает наслаждение от близости, да еще и одновременно с ним, что произойдет не сразу. Уж я-то могла понять: Мартин делает все возможное, чтобы этого не случилось. Он исправно наслаждался сам и честно пытался доставить определенный минимум удовольствия ей, но не более того. Вот такое вот у него было ars amandi[8].
Еще в свой первый визит в средневековый Скайхилл я никак не могла понять, в чем дело. Меня бы не удивило, если б его просто не интересовали ее ощущения. Увы, мой собственный первый опыт был именно таким. Но Маргарет оказалась довольно темпераментной женщиной, а Мартин каждый раз умышленно тормозил ее в паре шагов от вершины. И только потом, вернувшись и почитав кое-какую литературу, я поняла, в чем дело.
В средние века и примерно до начала XVIII столетия считалось, что обязательным (хотя, конечно, и не единственным) условием зачатия является испытанный женщиной оргазм. Доходило до абсурда. Суды отказывались признать женщину жертвой, если она беременела от насильника. Логика была простой: раз зачала — значит, получила удовольствие. А раз было удовольствие — значит, это уже не насилие. И никакие доводы и возражения о том, что оргазма не было, не принимались.
Но в эпоху Просвещения все коренным образом изменилось. Сначала весьма справедливо постановили, что забеременеть можно и без наслаждения. Затем пошли дальше и вовсе отказали женщине в возможности испытывать от секса удовольствие. Вскоре — и надолго — женский оргазм превратился в миф наподобие белого единорога, а дам, которые его якобы испытывают, считали милыми врунишками, притворяющимися, дабы потрафить мужскому самолюбию.
Когда Маргарет с Мартином наконец оказались в лесу на его расстеленном плаще, я поняла: не стоило с такой уверенностью говорить сестре Констанс, что поймаю нужный момент. Я не помнила, когда именно
