Дейтерий остановился у дверей комнаты племянника. Из-за неё раздавался детский плач, грозивший перерасти в истерику.
Пришедший распахнул двери, и три служанки, увидев его и Сирокко, тут же оценили ситуацию и выскочили из комнаты, даже не поклонившись. Их можно было понять: сейчас все были на взводе и имели страстное желание сбежать отсюда куда подальше.
— Я… Я не знаю, — залепетал Дейтерий, растеряно переводя взгляд со спутницы на Куросио. — Это… Я думал, это будет… Проще…
— Ох, ну хорошо, я ему скажу, — процедила Сирокко. — Только бы это скорее закончилось.
— Где мама?! — переходя на крик, требовал Куросио. — Хочу маму!
Сирокко подбежала к нему и взяла его на руки, беспомощно глядя на Дейтерия. Потом она усадила воспитанника на детский стульчик и опустилась на корточки рядом.
— Милый, послушай, — она взяла его ладошки в свою руку. Дейтерий сел рядом и неловко погладил племянника по плечу. — Твоя мама… она… она… она умерла, малыш. Она больше не вернётся.
Куросио тут же замолчал, с напоминанием уставившись на няню.
— Она отправилась в далёкое-далекое путешествие в очень далекую страну, — пытаясь унять дрожь в голосе, прошептала Сирокко. — Из этой страны не возвращаются. Но там очень хорошо, там тепло и светит солнце… в ещё там много-много игрушек и всяких интересных книжек. И люди там счастливы, им хорошо в той стране.
— Я хочу к маме! Я хочу в ту страну!
— Однажды, мой хороший, и ты отправишься в эту страну, — сквозь силу улыбнулась Сирокко. — И я, и твой папа. И твои дядя и тетя. Мы будем там все вместе, будем счастливы. Не нужно торопить время.
— Я хочу сейчас, — уже тише сказал Куросио.
— Сейчас нельзя. Но когда будет можно, — Сирокко проглотила подступающий к горлу ком. — Тогда мама сама за тобой придёт. Я тебе обещаю.
— Сейчас! Почему мама не может прийти сейчас?
— Не может, мой маленький. Но она очень хочет, чтобы ты не плакал и не звал её. Она тебя видит, но ты сможешь её увидеть только когда тебе будет нужно уезжать в ту страну, — Сирокко вздохнула. — А о времени, когда тебе нужно уезжать, знают только в той стране. Доверяй им, мой хороший. И знай, что твоя мама рядом, даже если ты её не видишь.
— Понятно, — протянул Куросио.
Потом он спустился со стула и подошёл к своему любимому игрушечному слонёнку. Сев на пол, он приняться как ни в чем не бывало с ним играть.
— Идём, — Децтрий дернул её за рукав. — Ты молодец. Извини меня, я растерялся совсем… Как будто пусто внутри стало. Словно только сейчас осознал, что её больше нет.
— Она же твоя сестра, скорбеть о близких — это нормально, — отозвалась Сирокко.
Она, выйдя в коридор, закрыла за собой дверь, чтобы Куросио не услышал случайно разговоров, необъятное количество которых гуляет среди этих ледяных стен.
— А тебе все равно? — удивленно поднял брови Дейтерий.
— Моя стихия — ветер, — ответила Сирокко, пожив плечами. — Мне все равно. Я не чувствую ничего, кроме ветра и свободы. Родители назвали меня в честь жаркого пустынного ветра, который меняет своё направление постоянно. Именно я лишь несколько часов чувствую яркие эмоции; потом они стираются, сглаживаются и становятся воспоминаниями. Горе становится печалью, не более.
— Звучит неплохо, — вздохнул Дейтерий. — Я бы хотел забыть свою боль навсегда. Но она приходит волнами, как морской прибой. Даже спустя много лет я чувствую отголоски прошлых бед.
— Ещё хуже, — хмыкнула Сирокко, незаметно разглядывая лицо своего спутника.
Дейтерий почти не изменился за эти два года, лишь немного вырос и добавил несколько сантиметров волос. Он был красив, и его красота не пугала, но настораживала. Каждому, кто случайно смотрел на него, чудился рокот волн. И Сирокко невольно спрашивала себя о том, а сможет ли она справится с яростью рассерженно моря?
Сирокко прислушалась к тихому лепету, раздававшемуся из-за двери.
— Ну вот, мамочка, у меня все хорошо… Сико сказала, что ты меня слышишь, так что я теперь буду рассказывать, как у меня дела. Вот сегодня я поел гадкую кашу, а теперь буду играть. Поиграй со мной, у меня много игрушек… Наверное, в той стране у тебя тоже много игрушек?
Сирокко больше не могла слушать слова Куросио. Сильная боль, к которой она привыкла, опоясывала не голову, а грудь, не давая вздохнуть. Словно ножом вскрыли солнечное сплетение и теперь поворачивали там лезвие.
Слезы потекли по щекам, падали на пол, просачиваясь сквозь пальцы.
— Тихо, он не должен услышать, — говорил Дейтерий на ухо Сирокко, пока тащил её почти бессознательное до по коридору.
— Я убью, — она вырвалась из рук парня и отскочила в сторону. — Убью того, кто это сделал.
— Я вообще ничего не знаю, — покачала головой Эблис. — Весь день была с гостями, в главном зале.
— Давайте начнём с мотива, — предложила Пуансеттия, подавив зевок. — Кто точил на неё зуб?
— Никто, — тут же ответила Сирокко. — Да и зачем?
— Другой вопрос — кто выиграл бы от её смерти? — Пуансеттия окинула пытливым взглядом собравшихся.
