В погоне за звуком полностью

– Ты думаешь, что для того, чтобы писать церковную музыку, нужно быть непременно верующим?

– По правде говоря, нет. Я бы не стал смешивать веру и духовность. По моему мнению, духовность никак не связана с какой-либо верой. Это что-то глубоко личное, что либо есть в человеке, либо нет, и совсем не важно, верует он или нет и к какой религии принадлежит. Мне кажется, чтобы писать хорошую церковную музыку, совсем не обязательно быть и верующим и духовным – то есть либо одно, либо другое. Я уверен, что написал бы хорошую музыку для церковных нужд, и не будучи верующим, и все же отмечу, что для того, чтобы музыка стала «сакральной», церковной – одного названия «хорал» или что-то в этом роде недостаточно.

– А откуда у тебя возник интерес к подобной музыке?

– Мне кажется, для любого человека, интересующегося европейской музыкой, церковная музыка всегда сохраняла и сохраняет первостепенное значение. Я всегда был глубоко против того, что после Второго Ватиканского собора Римская церковь отказалась от тысячелетней музыкальной традиции, позволив во время служб исполнять современные песни сомнительного качества, а порой и просто безвкусицу. Проблема в том, что зачастую сегодняшние «церковные песни» просто ужасны, в то время как те сочинения, которые исторически звучали в определенные моменты службы, действительно великолепная музыка. А главное, что за ними стоял глубокий смысл. Они использовались по конкретным причинам, и причин таких было даже несколько.

– То есть твой интерес к церковной музыке зародился еще во время обучения в консерватории?

– Да. Я очень любил григорианский напев, особенно в студенческие годы. Именно отсюда берет начало контрапункт, он – результат прогресса музыкальной мысли определенной эпохи. Если бы не церковное пение, не дискант (один из видов старинной полифонии), не двуголосие, не фо-бурдон, то сейчас бы не было ни современной полифонии, ни контрапункта, ни гармонии.

Во время своего студенчества я активно изучал григорианский напев и убедился в его значимости для истории музыки, а значит, и для меня лично как композитора. Возможно, именно с него во мне и пробудился интерес к церковному пению, а затем и к церковной музыке в целом.

Помнится, в фильме Дамиани «Улыбка великого искусителя» я сделал произведение, которое всего за несколько минут иллюстрирует всю историю церковного пения: дискант, двуголосие, фо-бурдон, григорианский напев, средневековое церковное пение, которое церковь затем стала считать «грешным». Эта идея пришла мне по ходу работы, когда я увидел материал, с которым придется иметь дело…

– Что ты имеешь в виду?

– Как тебе известно, порой мне приходилось участвовать в съемках фильма. Архитектор Умберто Турко сделал для фильма декорации монастыря, очень похожего на исторические здания показываемого периода. «Ну что ж, я тоже сделаю соответствующую музыку», – подумал я тогда.

– А что кроме григорианского напева привлекает тебя в церковной музыке?

– Музыкальная техника в Европе развивалась с пугающей быстротой, и композиторы каждой эпохи все избретали и изобретали новые приемы. Порой это делалось для того, чтобы обойти ограничения, накладываемые церковью или светским двором, конкретным театром или конкретным сувереном. Тем самым музыкантам удалось достичь невероятных высот в области композиторской техники. Разумеется, я говорю сейчас о народной музыке, поэтому большинство из этих находок потеряно для нас навсегда.

– Я всегда считал, что за любыми, в том числе музыкальными, достижениями и нововведениями так или иначе стоит некая сила, благодаря которой они получили развитие и вошли в историю. Например, ты упомянул григорианское пение, которое в свое время заложило основы западной музыкальной традиции – его распространению способствовали Карл Великий и Римская католическая церковь, стремившиеся создать единые для Священной Римской империи стандарты. Чем не очередное доказательство связи музыки и общества?