– Да, тогда мы разошлись во мнениях. Я чувствовал, что здесь нужно что-то вроде народной мелодии, но проработав с Эннио бок о бок много лет, заметил, что народные мотивы его никогда не интересовали. В данном случае он сказал, что, на его взгляд, другая тема вовсе не нужна. Я же продолжал настаивать, что нужно что-то фольклорное, может, даже кантабиле. «Кантабиле? Это уж чересчур!» – отвечал он. Мы оба стояли на своем, пока я наконец не сказал: «Эннио, я вынужден прибегнуть к методу, который раньше никогда не использовал, и мне немного стыдно. – Собравшись с духом, я выпалил: – Мне нужно что-то в духе Беллини!» Никогда прежде мне и в голову не приходило ему указывать, что писать, а уж тем более приводить в пример другого композитора. Я всегда считал, что режиссеры, которые так себя ведут, лишь выдают собственное невежество и неуважение к мастерству коллеги-композитора. Я и сам возмутился бы до глубины души, если бы продюсер предложил мне снять картину в манере другого режиссера. Эннио же промолчал и в итоге написал восхитительную музыку. С его многолетним опытом ему это было раз плюнуть!
Случилось нам поспорить и из-за концовки «Малены». Речь о сцене, где Малена роняет сумку с апельсинами, а Ренато подбегает и помогает их собрать. В первый и единственный раз ему удается с ней заговорить. Она благодарит его, и рука Ренато касается ее руки.
Согласно нашему замыслу, в этой сцене, вплоть до конечных титров, играла основная тема фильма. Однако уже во время работы над титрами я попросил Эннио вернуться к теме «Но любви нет», которая звучала в нескольких ключевых сценах. Именно так назывался рассказ Лучано Винченцони[80], по мотивам которого я написал сценарий. Эннио как никто умеет переосмыслить композиции других авторов, хоть и давно утратил интерес к подобной работе. У него множество блестящих аранжировок – взять хотя бы «Амаполу» из «Однажды в Америке» или «Звездная пыль» из «Фабрики звезд». Он скрепя сердце согласился сделать трек «Но любви нет», однако его версия показалась мне чересчур ритмичной. Я заявил, что так мне не нравится. «Это еще почему?» – раздраженно откликнулся Эннио. «Такое впечатление, что получилась песенка для фестиваля в Сан-Ремо!» – выдал я. Мы оба расхохотались, и все наше недовольство друг другом мгновенно растворилось.
Бывает, после множества изменений и доработок Эннио просто говорит: «Пепуччо, хочешь совет? Вот эта версия лучше всего». И тут же объясняет почему. Он умеет прислушаться к чужому мнению, однако если ты ошибаешься, знает, как вразумить, не обидев.
Нет ничего, что было бы ему не по силам, но возвращаться к пройденным этапам творчества Эннио попросту скучно. Он использует любую возможность, чтобы развиваться, всегда стремится к новому.
Эннио – неутомимый экспериментатор, хоть порой и сам этого не сознает. Бывает, его новаторские приемы меня даже пугают, но со временем я убеждаюсь в его правоте. Например, написанное им сопровождение к сцене, где показывается коллекция картин в «Лучшем предложении», поначалу показалось мне просто безумным, но именно такие вещи его и вдохновляют. Он сказал мне, что женские портреты подсказали ему идею использовать контрапункт пяти женских голосов в манере мадригала – как будто запели сами ожившие портреты. Любопытно, что во время написания сценария я как раз думал о мадригалах и слушал их, о чем ему и говорил. Так что эта идея мне сразу понравилась: голоса воплощали чувственную любовь, которую герой никогда к женщинам не испытывал. Он всегда умел отличить оригинал от подделки, вот только поддельные чувства отличить все же не смог.
Во время записи музыканты по очереди отыгрывали свою партию перед микрофоном и не слышали контекста и общего звучания композиции – струнные записывались отдельно, вокал отдельно. Изо дня в день оркестранты буквально поодиночке записывали разные части некоего загадочного произведения в пустой студии. Цельный замысел жил лишь в голове самого Эннио. Наконец он свел все дорожки вместе и дал мне послушать композицию. «Ну что?» – спросил он. Я ответил, что это одно из его поистине непревзойденных произведений. Он взволнованно произнес: «Знаешь, с возрастом начинаешь переживать за работу больше и задаешься вопросом: уж не изжил ли я себя, есть ли еще порох в пороховницах?»
Иногда он наигрывал мне что-то, а я замечал: «Эннио, это здорово, но по-моему, стоило бы использовать другой размер». «Почему?» «Ну, этот ты использовал еще в фильме шестьдесят девятого года…» «Ты точно ничего не путаешь?» – ошеломленно перебивал он. «Конечно! Вот послушай!» «Не надо, ты прав! А я уже забыл. Сейчас все поменяю!» – объявлял он. Всякий раз мы посмеивались, а потом забывали об этих эпизодах.
