Отрицание Бога ветхозаветного, Бога возмездия, «взыскующего неправду даже до четвертого поколения», повлияло, вероятно, на этическую сторону учения Симона: мы не находим у него требования «дел добрых», богоугодных; ересеологи же бросали Симону упрек в отсутствии всяких нравственных принципов. Однако мы только что видели, какому странному искажению подверглось учение Симона о «Елене», страждущей в мирской скверне, — и поэтому можем оставить без внимания эти обвинения в безнравственности, основанные, вероятно, на каких-то недоразумениях. Можно предположить, что этическая сторона учения Симона говорила о внутреннем, духовном очищении, соответственно очищению Мировой Души от материи и ее зла, и что в этом процессе духовного совершенствования самоуглубление, внутреннее содержание имели большее значение, нежели внешние добродетели. Впрочем, мы еще вернемся к этим упрекам в безнравственности и увидим, что их бросали без разбора всем гностическим сектам и вообще всему религиозно-мистическому движению, непонятному толпе. На этом кратком обзоре деятельности и учения знаменитого самарийского мага мы должны закончить наше знакомство с его загадочной личностью, за неимением иных данных о ней.
Однако следует упомянуть еще о том, что загадка Симона усложняется тесной, признанной многими ересеологами связью учения его с учением некоего таинственного Досифея[190]. О личности этого Досифея мы имеем еще более скудные и сбивчивые сведения: по одним данным, он был учителем Симона, по другим — они оба, т. е. и Симон и Досифей, были учениками Иоанна Крестителя, по третьим — он даже не был современником Симона и жил чуть ли не за сто лет до апостольских времен. Ему приписывалась также какая-то связь с учением саддукейства в иудейском мире. По преданию, он отрицал идею воскресения мертвых, посмертного суда и загробного воздаяния и считал недостойным служение Богу ради посмертной мзды[191]; он отвергал также бессмертие души, но признавал вечность материи; из этих данных можно заключить, что он отрицал личное бессмертие и учил о вечности духовного начала, раздробленного в человеческих сознаниях, но подлежащего возвращению к своему первоисточнику — Божественной Сущности. Учение Досифея о Божестве было построено на каких-то неразгаданных астрологических символах. Ему приписывалась система тридцати эманаций Божества, соответствующих числу дней в месяце; эти 30 «эонов» мы впоследствии найдем вновь в системе Валентина, знаменитейшего из гностических учителей. Это мистическое число 30 дало повод утверждать, что у Досифея было 30 учеников и одна ученица, носившая опять-таки знаменательное имя Елена; по-видимому, эта Елена или Селена являлась именно олицетворением Луны. Мы лишены возможности разобраться в этом хаосе отрывочных данных, и Досифею суждено остаться одним из неразгаданных таинственных явлений первобытного христианства, — если только он вообще принадлежал к христианской эпохе, а не к предшествовавшей, как полагают некоторые ересеологи. Остается упомянуть о предании, будто Досифей, отличавшийся необычайным аскетизмом, подвергал себя такому строгому посту, что наконец заморил себя голодом, и ученики нашли однажды его изможденное, бездыханное тело в той пещере, куда он удалялся обычно для уединенного созерцания.
Рассмотренная нами литература о Симоне Маге полна указаний на многочисленных его учеников. Однако имена их большей частью не сохранились, и из всей школы Симона мы можем назвать и собрать кое-какие сведения лишь об одном ученике — Менандре.
