Моя семья меня ненавидит, у меня нет настоящих друзей, моя девушка думает, что я неудачник… Не так я представлял себе идеальную жизнь в мои двадцать. Конечно, во многом я и сам виноват, так что думаю, что не должен особо жаловаться. Я имею в виду, друзья приходят и уходят, наверное, и те, с которыми я вырос, разъехались по всему миру заниматься своими делами. Моя девушка (и кто знает, девушка ли она мне?) думает, что я жалок, потому что «слишком много времени провожу в депресняке» из-за своих бед. А моя семья? Ну, все в моей семье ненавидят друг друга, так что, по крайней мере, тут я вписываюсь в картину.
Ну и самое главное: у меня вдобавок даже нет работы. За те недели, что прошли с тех пор, как я подал в отставку из аврората, другой работы я и не искал. Я не так уж многое умею, и мне легче просто сидеть дома и ничего не делать, чем вставать и прикидываться, что у меня есть хоть какая-то мотивация. Конечно, у меня не так много денег, и то, что есть, уже подходит к концу. У меня есть трастовый фонд, но по закону я не имею к нему доступа еще год. Так что, в общем, мне нужно жить день за днем и ждать, когда я окончательно разорюсь.
Захватывающе звучит, а?
Не нужно и говорить, что посреди всей этой драматической хрени, что творится в моей жизни, я с удивлением узнал, что, оказывается, все еще нравлюсь своей сестре. Конечно, может быть, я слишком многое вижу в этой ситуации, чем есть на самом деле. Возможно, это все связано с тем, что… Она ненавидит наш дом, и ей нужно куда-то сбежать. А так как у нее осталось не так много фанатов, она, скорее всего, сообразила, что страдать лучше за компанию. Во всяком случае, я так это представляю.
Так что, когда она появилась у моей двери в первый раз, я удивился. Она пыталась притвориться, что в этом не было ничего странного, так что вошла, задрала ноги и принялась красить ногти. Конечно, понадобилось не так много времени, чтобы она начала жаловаться на родителей.
На самом деле я не знал, что происходит, из первых рук, учитывая, что родительский дом я избегал, как чумы, весь последний месяц. Мой отец совершенно ненавидит меня, и он не стал делать секрета из того, что считает меня неудачником и ошибкой, пусть даже прямо он этого не говорил. Моя мать, наверное, тоже на меня злится. Ну, почему бы и нет? Я имею в виду, я так же плох, как и тот, кого арестовали, верно? Разве не я виноват в смерти дяди?
Но Лили не говорит о дяде Роне или реакции других на его смерть. Вместо этого она говорит о наших родителях и о том, насколько совершенно бесполезными они стали. Наверное, что-то случилось, потому что она говорит, что они даже не разговаривают. Не знаю, что хуже: ссоры или молчание, но я считаю, что, наверное, молчание, потому что, пусть даже ссорясь, вы ведь при этом общаетесь.
Я не знаю, но могу поспорить, что часть этой проблемы связана с Джеймсом и Кейт. Джеймс сказал, что мама с папой были не в особенном восторге от его идеи сбежать и жениться (хотя кто бы их мог за это винить?), и он сказал, что ему не особенно хочется с кем-нибудь сейчас разговаривать. Я не стал спрашивать обо всех деталях, потому что я понял, что то, о чем он рассказал, – это то, что ему кажется удобным рассказать. А теперь пришла Лили, и все, о чем она говорит, так это о том, как странно быть дома и насколько она не может это терпеть.
Но я уже дождаться не могу ее ухода.
Как только я вхожу в дверь, вижу, что Лили здесь. Она оставила молоко на столе, розовая куртка бесцеремонно брошена на пол в прихожей. Я закатываю глаза, когда перешагиваю через нее, даже не думая ее поднимать. Меня уже достало, что повсюду вокруг валяется ее дерьмо. Не могу дождаться воскресенья, когда она наконец уедет назад в Хогвартс. На самом деле ей повезет, если я не вышвырну ее пинками.
Она в гостиной, спит на диване, и голова ее наполовину свисает с подушек. Она выглядит так, будто не двигалась все утро, и она все еще в пижаме. Бросаю взгляд на часы. Три двадцать восемь. Восхитительно.
– Лили, – выкрикиваю я, даже не пытаясь подойти и мягко разбудить ее. – Поднимайся.
Она не подает сигнала, что вообще меня слышала или что у нее вообще есть какое-то желание хоть как-то сменить позу. Я ногой отталкиваю носок, который почему-то валяется на полу, а не надет на ее ногу, как второй.
– Подъем, – снова говорю я, и когда она и на этот раз не двигается, я пинаю диван, надеясь в прямом смысле вытолкнуть ее из постели.
Но она даже не вздрагивает.
В комнате внезапно становится очень жарко, и тишина почти оглушает. Я слишком напуган, чтобы хоть что-то делать, и я просто стою, наверное, целую секунду, прежде чем заставляю себя подойти к дивану поближе.
– Лили? – спрашиваю я, и на этот раз я заговариваю тихо, хотя не понимаю, где тут логика. – Лили, хватит прикалываться, – она не двигается. – Просыпайся, – говорю я ей чуть погромче.
А потом во мне словно что-то лопается, и я начинаю паниковать.
