Бэн откинулся на спинку скамьи и попытался рассуждать логически. Если ему хочется переспать с девушкой, он может заплатить пару монет Марианне и выбрать любую из второго зала. Тратить своё время на строптивую недотрогу слишком невыгодно в его положении. Сегодня у него свободный день, возможно, завтра тоже, но раскидываться своим временим гуль не мог. Его время принадлежало Катерине.
— Дита, — начал Бэн серьёзно, намериваясь сказать ей все напрямую. — Хочу предложить тебе…
Коган промелькнул перед ним, выставляя перед девушкой тарелку.
— О! Он ещё прекраснее, чем я представляла! — воскликнула Дита, хватая вилку и нож. Отрезав небольшой кусок, она положила его в рот и, закатив глаза, застонала: — О, Бэн, ты просто чудо, спасибо тебе!
Бэн быстро поднялся. Принцесса сводила его с ума, он не мог смотреть на неё, не мог думать рядом с ней.
— Мне надо идти, — быстро проговорил гуль и покинул её столик. Дита словно издевалась над ним: он и так почти не мог дышать. А она ещё делала такие жесты и издавала такие звуки!
Девушка даже не посмотрела в его сторону, увлечённо поглощая еду.
Пройдя мимо стойки, Бэн щёлкнул Марианне пальцами и та, поняв его жест, последовала за ним. Войдя во вторую комнату, Бэн пробежался глазами по столикам, его выбор остановился на темноволосой высокой девице. Кивнув в её сторону, Бэн отсыпал Марианне горстку монет.
— Это очень щедро, — улыбнулась распорядительница борделя.
— Лишнее передадите девушке.
Бэн твёрдым шагом направился к шлюхе и, подав ей руку, вывел из-за стола. У него не было времени на детские игры. А если влечение мешает ему работать и сосредотачиваться, ему требовалось просто снять напряжение. Обычно это помогало.
Уже давно у него не было подобных проблем с женщинами. Он спал либо с влюблёнными до обожания глупыми простушками, влюбить которых в себя не составляло никаких проблем, и все они потом отправлялись на корм Катерине, либо со шлюхами, что искусно изображали и любовь, и обожание. По-другому он не мог. И это были не просто какие-то моральные принципы: ему было некомфортно с женщиной, которая его не любила.
(Берлин, Alte Leipziger Straße 8. «Liebe Haima». Тремерская капелла. 28 июня 1808 год) Понедельник. (Амалия)
Дита вошла в приготовленную для клиента комнату. Вампир стоял у какой-то картины, повешенной для услады глаз. На его каменном мрачном лице ничего не отображалось. Смотря сквозь полотно, вампир глядел куда-то вдаль. Дита, не зная как себя вести, тихо откашлялась и присела в реверансе. Вампир не шевелился, и девушка замерла, перебирая пальчиками, оглядываясь в поисках того, чем бы могла себя развлечь. Это была одна из комнат, являвшаяся прекрасным примером самолюбия Тореадоров и самомнения Вентру: дорогие китайские рисовые обои, шерстяной ковёр с высоким ворсом, дорогая мебель, расписанная искусными мастерами. Несколько кресел и диванчик, обитые плотным шёлком с заводским рисунком. Потолок хоть и низкий, но украшен узорной лепниной, и в центре над лампой красовалось широкое зеркало, в которое влюблённый в себя вампир мог любоваться, питаясь со смертной.
За спиной вампира висела полка с несколькими книгами в дорогих чёрных переплётах с золотыми буквами. Вероятно, научные труды каких-то деятелей или библии на разных языках, но Дита добраться до них не могла, так как вампир явно не собирался двигаться.
— Вчера Густав казнил двух приезжих Бруджа, — вдруг сказал гость и замолчал.
У Диты от ужаса перехватило дыхание. Она притронулась к груди, словно проверяя своё сердце.
— Они представились, но не получили разрешение жить в Берлине, — продолжил он, и Дита выдохнула. — Но близился рассвет. Бруджа растеряно просили дать им хотя бы ещё одни сутки. Густав в ответ любезно предложил им переночевать в Элизиуме.
Вампир снова замолчал, что-то высматривая в картине.
— А на утро он придал их смерти, казнив сначала старшего, а потом его потомка, заявив, что разрешение на пребывание в городе даровано не было, а предложение дневать – лишь формальная учтивость. Младший был связан Узами со своим Сиром и, смотря, как убивают драгоценного Каинита, он рыдал, предлагая все богатства вселенной, предлагая свою жизнь и бессмертие. Густав казнил старшего. И вновь спросил, готов ли Потомок теперь заплатить хоть что-то за прах своего Сира? Младший ответил, что не готов. Густав казнил и его. «За непостоянство», как он выразился.
— Зачем вы мне это говорите. Я – общественное стадо, я могу рассказать это кому угодно!
— А может, я хочу, чтобы все знали об этом! — вампир медленно повернулся к девушке. У него были разноцветные глаза. Тёмно-зелёный правый и коричневый, с зелёными прожилками левый.
Она снова поклонилась, но он лишь усмехнулся и медленно подошёл к ней, поднимая голову Диты за подбородок и заглядывая в глаза. Девушка не отводила взгляда, отчего он улыбнулся.
— Говорят, на «бездонном сосуде» невозможно использовать гипноз. Но я также слышал, что Густав беспрепятственно стёр твою память.
— Слухи слишком быстро разносятся в Берлине.
