Посреди двора был выведен высокий кран, а под ним вкривь и вкось слеплена из бетона продолговатая раковина с высокими бортами, которую женщины приспособили для стирки вещей. И хотя там не было горячей воды – ставили таз с бельем в раковину и полоскали тряпки. У мамы была маленькая стиральная машинка «Малютка». Мама выносила ее на крыльцо, включала в розетку, ведрами натаскивала внутрь воду и стирала. Машинка подпрыгивала на месте и колотила изо всех сил, будто не стирала, а выбивала грязь из наших штанов и кофт. После стирки мама перекладывала белье в алюминиевый таз с ручками и, как и другие женщины, шла полоскать его. Сохло белье тут же – на веревках, натянутых между деревьями. Детвора обожала играть в лабиринт среди развевающихся на ветру простыней и пододеяльников, вот только какая-нибудь тетка обязательно выходила на крыльцо и кричала на весь двор, что нам стоит немедленно прекратить беготню, иначе «будет худо».
Иногда папа с друзьями ездил на рыбалку и привозил большой улов, и тогда уличная раковина до краев заполнялась рыбой, которую чистили тут же, под краном. Однажды отец поймал сома выше меня ростом, и родители даже сделали черно-белую фотографию, на которой папа держит сома за голову, а я стою рядом, заметно проигрывая рыбине по высоте.
В то время у меня родился младший брат. С ним невозможно было играть, толку от него не было никакого. Он только и делал, что спал или орал, лежа в кроватке. Мама возила его в огромной коляске, а мне приходилось ходить пешком. Мама со мной редко играла, она постоянно была занята домашними делами: готовила, стирала, убирала, присматривала за малышом.
Раз в год к нам в гости прилетали бабушка Таня и дедушка Леня, они жили в Германии, поэтому мы очень редко виделись. В их Германии была такая красивая одежда, ковры и покрывала, что они привозили нам в подарок много всего. «Это импортные дивандеки и одежда внучатам!» – говорила бабушка, вручая маме сверток с комбинезонами и детской обувью. Оказывается, в нашей пустыне бывала зима и иногда выпадал снег. Песок становился холодный, особенно вечером. Делалось так неуютно и зябко, что бабушкины подарки приходились весьма кстати.
В наших краях с одеждой была напряженка. Мама с подругой часто шили себе платья на швейной машинке, встроенной в деревянную тумбочку. Помню, как мы с Аленкой сидели рядом и рассматривали мерцающую материю. Мамино платье получалось очень нарядным – с длинными рукавами и круглым воротом, длинное, ниже колена, с огромным цветком на груди из той же ткани. Оно было словно звездное небо – фиолетовое с серебристыми нитями. У меня была самая красивая мама – стройная, с темными кучерявыми волосами, с желтыми глазами.
В нашем доме всегда играла музыка – мама включала радио, когда готовила или наводила порядок. Я любила, когда исполняли песню «Учкудук – три колодца», и всегда напевала ее себе под нос, вспоминая, как мы с мамой гуляли по улочкам с глинобитными одноэтажными домами с плоскими крышами. В песне были слова про горячее солнце, пустыню, песок, и я была уверена, что эти строчки написаны именно про наш обветшалый, богом забытый городишко.
Мама всегда пела – с таким голосом нельзя было молчать, это точно. Когда из кухни доносилось ее пение, мне становилось спокойно и хорошо. Я была дома, в безопасности. Я знала, что в дом не проползет змея или скорпион, можно было не глядя садиться на кровать и даже на пол. А вот на улице приходилось всегда быть начеку. Прежде чем схватиться за забор или присесть в песочницу, нужно было убедиться, что там не притаился какой-нибудь опасный обитатель.
Иногда я покидала наш двор – мама отвозила меня в детский сад. Она говорила, что ей тяжело уследить за мной и братом и что мне не помешают воспитательница и строгий режим дня. Военная застава находилась в отдалении от города, и до сада нужно было добираться на автобусе. Мама приучала меня к саду, но я стойко недолюбливала это заведение.
В здании детского сада стоял тошнотворный запах. Уже на первой ступеньке можно было понять, что готовили на обед. Дети в группе говорили на непонятном языке, и все были с черными волосами и карими глазами. Их кожа была смуглой. Мальчики дергали меня за белокурые косички, а девочки тыкали пальцами в слишком белые руки. Хорошо, что моим голубым глазам так не доставалось! Подруг в детском саду у меня не было.
Наша нянечка нагоняла на меня смертельный страх – это была тучная женщина без возраста в разноцветном халате и шлепках. Под халатом она почему-то носила штаны до самых пяток, которые тоже были яркого цвета, но совсем другого, вероятно, для того, чтобы все обратили внимание, что у нее две ноги. Когда она улыбалась, наливая суп в тарелку, мне хотелось перевернуть тарелку себе на голову, лишь бы не видеть этот оскал: ее рот был набит зубами – железными вперемешку с золотыми. И мне казалось, что она, как комбайн, перемалывающий пшеницу, может сожрать любого ребенка, не поперхнувшись. А еще в саду была музыкальная руководительница, которая орала на нас: «Ах вы, змеи, змеи! Вставайте в круг!»
