Мне не нравилось быть змеей, поэтому я ее не любила. Хотя больше всего я не любила дневной сон. Это была пытка – два часа лежать без движения и притворяться спящей.
– Молчите в тряпочку! – прикрикивала воспитательница, прохаживаясь между ровными рядами металлических кроваток с провисшими железными сетками, на которые укладывались тонкие тряпичные матрасы, благодаря чему мы лежали не на ровной поверхности, а словно висели в гамаках, и при каждом нашем движении кровать-гамак двигалась вместе с нами, предательски поскрипывая и обращая на себя свирепый взгляд нашей надзирательницы. Она следила, чтобы мы не шушукались друг с другом.
– Вы мешаете спать нормальным детям! – ворчала она.
Нам не разрешали вставать в туалет и переворачиваться с боку на бок. Если легла на спину – лежи так все два часа. Я долго пыталась понять, за что нам такое наказание – давать на обед суп и компот, а потом не пускать в туалет. Попробовали бы они сами насильно выпить ведро воды и потом терпеть из последних сил и не лопнуть, чтобы после заветной фразы «дети, пора просыпаться!» пулей нестись в туалетную комнату, брать из угла белый эмалированный горшок с ручкой и, одной рукой стаскивая трусы, другой подставляя горшок, успевать в последнюю секунду не пролить содержимое мимо. Очень ругали за мокрый пол.
Все два часа, отведенных на дневной сон, воспитатель и нянечка сидели, не сводя с нас грозных взглядов. Стоило только шелохнуться (а терпеть и не дрыгать ногами, когда очень хочешь в туалет, невозможно), и вот ты уже стоишь на стуле посреди комнаты в проходе. И это еще хуже, чем лежать в кровати, – теперь ты должна стоять на стуле весь дневной сон и так же не шевелиться.
Я всегда завидовала детям, которые умели заснуть или притвориться мертвыми, когда тело нянечки нависало над ними. Мне же всегда становилось так страшно, что я начинала елозить под одеялом и частенько оказывалась на стуле.
Наша воспитательница отбивала всякое желание задавать вопросы. Когда я видела на прогулке неизвестный цветок или незнакомое насекомое, первое время спрашивала у воспитательницы, как оно называется.
– Много будешь знать, скоро состаришься! – отвечала она и продолжала заниматься своими делами с таким недовольным видом, будто ее отвлекли от чего-то невероятно важного.
В общем, тот сад я не любила и не понимала, зачем мне там бывать ежедневно. Одного случая было вполне достаточно, чтобы и моя мама поняла, что это место не подходит детям.
Однажды она пришла домой, когда я сидела на полу в кухне и играла в урок музыки. Я сидела по центру, разложив картофель вокруг себя. Картофелины были вымазаны в земле и напоминали мне чумазых детей из сада. Среди картошки была луковица в желтой шелухе. Мама с умилением застыла в дверном проеме, она любила наблюдать за моими играми. Я кричала картошкам «Змеи, змеи! Быстро становитесь в круг!», но они не желали меня слушаться. Тогда я лупила самых непослушных веником. Больше мама в этот сад меня не водила.
Для меня это было огромной удачей – остаться дома и бегать гулять во двор с Аленкой и ее старшими братьями. Больше всего мы любили исследовать пустыню за кирпичным забором – мы ложились на горячий песок и наблюдали за редкими насекомыми, собирали травы и какие-то колючки, приносили жуков и выпускали их, смотрели с любопытством, как они будут выбираться из песка.
Родители ничего нам не запрещали – пожалуй, только выбегать за калитку и приближаться к дороге, а в нашем дворе мы могли делать все, что заблагорассудится. В жизни на военной заставе было неоспоримое преимущество: закрытая охраняемая территория, где родителям не нужно было ходить по пятам за нами, а нам можно было гулять не только под окном. Сколько коленок мы ободрали, скольких жучков-паучков собрали, скольких котят затискали! Наш двор был для меня удивительным миром, мы фантазировали и придумывали себе увлекательные приключения, будоражащие воображение.
Иногда мы с мамой ходили в замок неподалеку. Из красного кирпича, с башенками и винтовыми лестницами. Позже мама рассказывала, что это была мусульманская мечеть. А мне казалось, что там жила принцесса.
Странно, но я не помню папу с мамой вместе, мне кажется, мы вообще жили без него. Папа всегда был на работе, приходил поздним вечером и уходил рано утром. Я помню его только по нескольким потрепанным черно-белым фотокарточкам в мамином альбоме. Такой молодой, высокий и тощий парень с жесткими усами, в военной форме и фуражке. Я не помню, чтобы мы вместе играли или гуляли. С отцом связаны лишь редкие эпизоды, яркими вспышками озаряющие воспоминания.
