Мама устроилась музыкальным работником в дом культуры, совсем недалеко от нашей заставы, в ближайшей деревне. Иногда она брала меня с собой на работу. Там царила творческая атмосфера: дети пели, рисовали, мастерили всяческие поделки. Мне нравилось рассматривать детские рисунки, висевшие на стенах длинного коридора. А вот выступать на сцене я не любила, тем не менее иногда мы участвовали в каких-то концертах: мама играла на пианино, а я с другими девочками пела.
Мне нравилось, что мои родители такие творческие люди. Несмотря на то что папа пропадал на работе, он любил мастерить. В свободное время он вырезал на длинной доске цветочные узоры; петляющие по деревянной глади, они сплетались в причудливые орнаменты, и из простой неказистой доски рождались удивительной красоты карнизы для штор. Папа покрывал их прозрачным лаком, сзади делал крепления и натягивал леску, чтобы на нее можно было вешать шторы на крючках. Папины карнизы красовались над нашими окнами.
Как-то вечером мы с мамой заглянули в гости к нашей соседке сверху, тете Оле, и ее дочь Кристина похвасталась новеньким учебником английского языка для дошкольников, который мама привезла ей из Польши, чтобы учить английские слова. Я никогда раньше не видела таких книг – в твердой ярко-синей обложке, с крупными цветастыми рисунками на глянцевых страницах… К этим страницам так хотелось прикоснуться! Весь вечер в гостях я не могла забыть об учебнике, мне до ужаса хотелось такой же. Книга настолько меня заворожила, что перед уходом домой я не удержалась и взяла ее с собой.
На следующий день я позвала к себе Юльку – она была такая же сорвиголова, как и я, поддерживала все мои безумные идеи. В нашей дружбе я была фантазером, а Юлька – моим покорным хвостом. Поэтому, когда я предложила ей вырезать картинки из новенького учебника Кристинки, она тут же притащила ножницы, и мы принялись за творчество. Ножницы с легкостью рассекали гладь страниц, освобождая пестрые картинки с машинкой, собакой, домиком. Когда с книгой было покончено, мы спрятали ее в обувную коробку на лестничной клетке, а картинки поделили между собой. Свои я запихнула под матрас.
Несколько дней тетя Оля и Кристина искали книгу, спрашивали у меня и моей мамы, а мы мотали головами. Я перестала спать. Картинки под матрасом прожигали насквозь – меня как молнией ударило, я вдруг осознала, какой дикий поступок совершила. Но мы с Юлькой решили молчать, и молчание наше было унизительным. Видеться с Кристиной на площадке, здороваться с ее родителями было невыносимо стыдно.
Мы не знали, как сознаться, но случай представился сам собой – помню, как мама влетела в комнату с учебником в руках и какой ужас застыл в ее глазах, когда она поняла, какой поступок совершила ее дочь. Как страх – животный, душераздирающий – сковал меня всю. Мама убедила меня пойти с искалеченной, искромсанной на кусочки книгой к тете Оле и извиниться перед ней. Меня подташнивало и ноги становились ватными, когда я представляла встречу с тетей Олей. Я даже представить себе не могла, как посмотреть ей в глаза и объяснить свой поступок. Мне не было страшно понести наказание, гораздо страшнее было упасть в глазах родителей.
Долгое время после происшествия с книгой я чувствовала себя виноватой, хотя и извинилась перед всеми.
Время шло, мы с братом подрастали, мама все пыталась пристроить меня в детсад, но каждый раз убеждалась, что это провальное дело – я категорически не хотела туда ходить. Точнее, дойти до здания я как раз могла, но вот в группе находиться не желала. Я садилась на лавочку около шкафчиков и проводила там весь день. Игнорировала все просьбы воспитателя пройти в группу, поесть, поспать. В детском саду мне не удавалось найти общий язык даже с теми детьми, с которыми дружила и играла во дворе.
Не представляю, как мама выкручивалась, но спустя десяток попыток пристроить дочь в коллектив ей все-таки пришлось оставить меня дома. Я снова могла бегать дни напролет и исследовать окрестности, если только мама не брала меня с собой на работу или не просила посидеть со мной Юлькину маму.
Так однажды мы с ребятами открыли для себя заброшенную деревню. Она сиротливо приютилась недалеко от пруда, за поворотом, – наверное, в километре от нашей военной заставы. Мы отправились гулять по старой, заросшей травой дороге и дошли до пруда, поросшего ряской и камышами. Прошлым летом солдаты выловили здесь несколько больших черепах и принесли их на заставу, чтобы показать детворе, а потом вернули обратно в пруд. И мы решили наведаться и посмотреть, остались ли черепахи в пруду. К нашему большому разочарованию, кроме громадных стрекоз с выпученными глазами и уродливых жаб, ловить здесь было нечего. Тогда Игорь, пиная камешки перед собой и шаркая ногами, предложил посмотреть, куда ведет старая дорога, и мы всей гурьбой двинулись за ним.
