— Ну давай, давай советуйся. Только я бы на твоем месте не раздумывал — охотников сейчас, только клич подай, ого понабежит. Еще бы! Кирпичный завод в колхозе!
— Хорошо, — соглашается Прокша. — Записуйте меня в свою бригаду.
— Да не в мою — в колхозную, я пока еще председатель — не бригадир.
— Ладно, — исправляется Прошла, — в колхозную, в ту, которая кирпичный завод будет строить.
— Ну вот и славно, Прокоп Протасиевич, вот мы и договорились с тобой. Пустим кирпичный, тогда и об отпуске подумаем.
— Ага, — не возражает уже Прокша.
Он выходит.
Каширин нажимает на кнопку звонка: пусть Клава зовет следующего, и в это время появляется Прокин, председатель сельского Совета.
— А-а, Михаил Степанович, проходи, проходи. Что привело ко мне, какие вопросы?
— Я не с добром к тебе, я ругаться.
— Ругаться так ругаться. Мы с тобой часто это делаем.
— Служба у нас такая.
— Служба, говоришь? Да нет, наверное, иное. Ну что стоишь, проходи, садись и ругайся, — приглашает Прокина Каширин.
— Ладно уж, спасибо, я на ходу. — И председатель сельсовета начинает: — Слыхал я, Афанасий Львович, ты кирпичный завод наметил строить, так?
— Да, я не скрывал и не скрываю этого.
— Дело не в том.
— В чем же, я жду. Объясни.
Прокин раздумывает и продолжает:
— Место ты, по-моему, неудачное для завода выбрал.
— Место? Откуда тебе известно, где мы его собираемся строить, кто тебе о том поведал?
— Земля слухом полнится, Афанасий Львович.
— То земля, а у нас Кирпили всего-навсего.
— Тем более.
— И все же? Шофер мой сказал тебе, Юрий?
— Не гадай, все равно в молоко попадешь.
— Хорошо, не буду. — Каширин молчит. Молчит и Прокин. — Итак, я слушаю дальше.
— А, ну да, — спохватывается, вспоминая, за чем пришел, председатель сельсовета. — Так вот я и говорю, неудачное место ты, Афанасий Львович, выбрал для завода.
— Я это уже слышал.
— А, ну да. — У Прокина небольшая заминка. — Понимаешь, Афанасий Львович, в том месте как раз стоит Юркова могила, место то священное.
— Во-первых, она не там, а напротив, это важно. Во-вторых, что это за могила?
— Там, поговаривали давно, будто какой-то близкий родственник русского царя захоронен, и цепь из могилы свисает, кованая, огромная, сотни килограммов!
Каширин усмехается:
— Говоришь, Михаил Степанович, родственник русского царя захоронен? А мы в какое время живем, а? Во, при Советской власти, уже более полувека! А ты все про царей. Про них давно надо забывать.
— Про царей, Афанасий Львович, ты прав, забывать, возможно, и нужно, а вот… Это же культура! Индийские гробницы — что тебе? А египетские пирамиды? Мир нынче живет культурой, Афанасий Львович, куда ни пойди, где ни ступи ногой — о культуре речь! Да-а, русский мужик, вижу, был мужиком, им и останется, к сожалению!
Каширин опять усмехается:
— Дорогой Михаил Степанович, уважаемый мой, при чем тут индийские гробницы, египетские пирамиды и кирпилинская Юркова могила, а, скажи, мне на божью милость?
— Это же история, Афанасий Львович, как не понять! Может, пройдет время, прибудут сюда археологи и обнаружат необыкновенные, неизвестные еще миру дорогие вещи. Кирпили Кирпилями тогда станут, вот о чем бы подумать, Афанасий Львович, а ты о кирпичном печешься. Нет, — оговаривается Прокин, — слов нет, кирпичный и колхозу нашему, и селу необходим, но надо его разместить по-хозяйски. Пойми меня правильно, Афанасий Львович, но я возражать буду, чтоб он там располагался.
Каширин молчит, размышляет.
— Но до войны именно там был кирпичный завод, — говорит он чуть погодя. — Я мальчишкой туда бегал. Это раз. Второе, Михаил Степанович: про цепь, между прочим, которая будто свисает из могилы, я тоже слышал. Но, помню, мы в том месте весь берег обшарили — цепи никакой. О цепи этой кирпилинцы давно и забыли уже, я тоже считаю, это нереально. И захоронения там нет никакого.
— Откуда же гора? Она что, сама выросла?
— Может, и сама, а может, и нет, не стану гадать. Одно только скажу, Михаил Степанович: место завода выбрано там потому, что к нему будут прилегать глинистые земли, нам не придется привозить массу для изготовления кирпича.
— Понимаю, понимаю, — кивает Прокин и добавляет: — Однако я все равно не согласен и выражаю протест. Еще. Где надо, о том непременно скажу, Афанасий Львович, не обидься, пожалуйста.
— Вольному воля.
Прокин уходит.
Каширин нажимает на кнопку и вызывает Клаву.
— Слушаю вас, Афанасий Львович!
— Люди есть еще?
— Есть, Афанасий Львович.
— Много?
— Много.
— Э-э! — машет Каширин.
— Устали, Афанасий Львович?
Вместо ответа — вопрос:
— Ты зачем Прокина ко мне впустила?
— Он сам зашел.
— Ты бы объяснила: прием по личным вопросам.
— Я объясняла, Афанасий Львович. Но он не послушался, сказал: у него срочное.
— Срочное… Срочное… — ворчит Каширин. Поднимает голову, вопросительно смотрит на Клаву: — Что, продолжим?
— Продолжим, Афанасий Львович.
— Пропускай следующего.
Следующим в кабинет входит Ванька Чухлов. Каширин спокойно на него смотрит, предлагает садиться.
— Я ж говорил: будешь снова чего-то просить, — замечает он. — А ты мне что ответил? Сказал: нет. В совхоз за услугами обращусь. Почему же не обращаешься, чего к нам ходишь?
