Афанасий Львович сидит в своем кабинете. Стол и стулья у него так себе, уже поизношенные, да и кабинет — не чета кабинету председателя колхоза «Родина». Но что поделаешь, такой кабинет и такая мебель достались ему от его предшественника. Ничего, со временем все тут изменится, другой приобретет вид — солидный, во всяком случае, а теперь не до этого, сейчас нужно крепче увязывать концы с концами, давить на экономику. Радует одно: уже есть сдвиги к лучшему, каждая бригада, каждая ферма электрифицирована, связана асфальтовыми дорогами, снабжена водой — линии водопроводные и туда дотянулись, повыстроены добротные подсобные помещения; есть изменения и в самом селе — белыми лебедушками выстроились в два ряда тридцать четыре дома — кто желает, приезжай и вселяйся. И едут, и находятся настоящие спецы, что очень и очень радует. Но не таким представляется родное поселение Афанасию Львовичу — более уютным, что ли, более масштабным и более привлекательным. Пока это спичечные коробочки — вот что напоминают их дома, простое, примитивное решение. А хотелось хотя бы как в колхозе «Родина». К этому они и будут стремиться, тем более что возможности такие для дальнейшего развития села и колхоза в целом у них имеются.
Афанасий Львович рассматривает последние бумаги. Кажется, все. А что это за документ? Чуть левее на столе лежит розовый пакет. Он берет ножницы, аккуратно отрезает краешек пакета, вынимает содержимое и внимательно вчитывается в печатные буквы. Та-ак, ясно, шепчет он про себя и облегченно вздыхает: наконец-то поступило оборудование для кирпичного завода, это такая радость!
У Афанасия Львовича Каширина нынче приемный день. Он зазывает секретаршу Клаву, рыжую, конопатую девчуху, и дает ей знак, дабы она пропускала очередь.
Первой заходит Матрена Булавина, колхозная птичница.
Председатель кивает ей головой и приглашает ближе к столу.
— Присаживайся, Матрена Савельевна. Что тебя привело ко мне?
— Третий день нам зерна не дают! — едва не выкрикивает она. — Сколько ждать можно, Афанасий Львович! Головы бы им поснимать, паразитам таким!
Председатель вежливо успокаивает ее:
— Потише, потише, Матрена Савельевна. — И начинает объяснять: — У меня нынче приемный день, но только по личным вопросам. У тебя личные вопросы есть?
Матрена смотрит на председателя:
— Личные? — И в свою очередь тоже спрашивает: — А что, то не личное, о чем я сейчас говорю?
— Это — колхозное. Птица колхозная, зерно колхозное, значит, и вопрос твой общественный, не личный.
Матрена улыбается и шутливо поднимает палец:
— Э-э, не-а, Афанасий Львович, тут ты меня не обведешь, я вижу, юлишь, над старой женщиной пошутить хочешь!
— Какая же ты старая? Ты нестарая еще, Матрена Савельевна, в годах — да, но до старости тебе еще далеко.
— Спасибо вам, Афанасий Львович.
— Не за что. Спасибо тебе.
— А мне за что?
— А вот за то, что колхозное дело принимаешь как за свое личное, кровное, за то и спасибо.
— Так разве я только? Все, по-моему, такие.
— Все, да не все, к сожалению, Матрена Савельевна.
— Не знаю тогда, — и Булавина как бы виновато опускает голову.
— Так, говоришь, вам зерно не везут, да? — заговаривает после недлительной паузы Каширин.
— Да.
— А ты в кладовой была?
— Была.
— И что?
— Не подписали еще накладные.
— А где те накладные? В бухгалтерии?
— Нет.
— Где же?
Матрена Булавина мнется.
— Сказывают, будто у Матекина, у заместителя вашего. Некогда, сказывают, ему документы подписывать.
— У Матекина, говоришь?
— У него, у него, Афанасий Львович, у черта этого лысого! Я точно знаю!
Каширин, улыбаясь, смотрит на Матрену Булавину.
— Любишь ты его, я вижу.
— Кого?
— Заместителя моего.
— Заместителя вашего? Любила бы, замуж за него пошла, была такая возможность. Но вот Фомку Нечесова выбрала.
— К слову, как он там?
— Фомка мой?
— Фомка.
— Ничего, не жалуется вроде.
— Ну-ну. — Каширин молчит некоторое время. — Ну ладно, Матрена Савельевна, считай, вопрос ты свой решила. Можешь спокойно идти на работу — зерно вам на птичник подвезут, я дам такое распоряжение. — И снова пауза.
Матрена Булавина поднимается, благодарно кивает головой и идет к двери.
— Постой, Матрена Савельевна, — останавливает ее Каширин. — Неуж у тебя ничего нет, о чем бы ты, воспользовавшись случаем, хотела бы попросить председателя, в смысле помощи какой-нибудь, а?
Матрена Булавина чуть смущенно смотрит на Каширина:
— Почему же, есть.
— Ну вот и говори, пожалуйста, я слушаю, — оживляется Каширин.
Она опять смотрит на него смущенно.
— Так я же вам уже сказала! А вы…
Вот такой простой русской бабе и хочется помочь Каширину, той бабе, которая детей рожала, воспитывая их, работать на колхоз, на государство в целом успевала, которая войну перенесла, а потом восстанавливала разрушенное народное хозяйство, вот какой бабе хочется искренне помочь председателю, а она, эта баба, о том и не помышляет, у нее совсем о другом заботы, — это и есть, по-видимому, характер русской женщины-труженицы!
Следующим к Каширину заходит Прокша Оглоблин.
Председатель его замечает, и тут же рука тянется к звонку. Через мгновение в дверь заглядывает рыжая и конопатая Клава.
