«Ну, хорошо, — согласился наконец Афанасий. — Объясню, коль просишь. Значит, так: одна Надежда — ты, другую надежду я имею на то, что в скором времени окончу институт и пойду работать, сколько же можно учиться?!»
«Так вот, молодой человек, — теперь уже объяснила Надя. — Со второй надеждой у вас проще, вы окончите благополучно институт и пойдете работать, а вот с первой, тут вопрос посложнее, тут, как говорится, петух не прокукарекал еще. И вообще, вы, молодой человек, слишком самоуверенны».
«Я не слишком самоуверен, я, Надя, если можно уточнить, просто уверен, вот так!»
Когда это было? Ой-ой, давно! Сколько с тех пор воды утекло!
А Надя какой была, такой и осталась, только чуть покрупнела, чуть поосанистее стала. И еще молчаливее почему-то. Может, оттого, что дома она одна и одна, когда он, Афанасий Львович, ее своим появлением радует, а? Верно, глубокой-глубокой ночью, когда куры седьмой сон видят и многие односельчане давно уж спят. Какие в тот момент разговоры?
«Ел?»
«Ел. Спасибо, Надя».
«Пожалуйста».
«Ты спала уже?»
«Дремать только начала».
«Ну засыпай. А я еще посижу. Тут бумаги одни пришли, срочно в них разобраться надо».
«Чего ж в правлении не разобрался? Аль кто оттуда выгнал?»
«Не выгнали, сам ушел. Дома оно как-то веселее».
«Ну-ну. Коль так, разбирайся тогда в своих бумагах и веселись».
Вот такой примерно у него и происходит с женой разговор, только слова иногда меняются местами или же другие вставляются.
Детей, к сожалению, у Кашириных нет, бог не дал. Это-то обстоятельство всегда и угнетало больше всего Афанасия Львовича. Ему было до боли обидно: на какую-то парочку глянешь, муж и жена, с виду неказистые, более того, определить на глаз нетрудно — болезненные, а детвора вокруг вьется здоровая, один одного крупнее. А они оба, и он, Афанасий Львович, и она, Надя, внешне вроде бы и ничего, а вот, поди ж ты, ребенка на свет произвести — не моги. Афанасий Львович предлагал как-то Наде взять из детского дома девочку или мальчика, благо, в Кирпилях имеется таковой, ан Надя наотрез отказалась: не надо ей чужого, нет своего — и чужой не свой, как есть, как идет, так и будут тянуть, что делать, переживут. Вот так и тянут лямку без детворы.
Вчера Афанасий Львович домой вернулся — Надя спала. Зато утречком, как штык, он вскочил, а она уже на ногах:
«Привет!»
«Привет!»
«Почему не ел вчера? Я же тебе наготовила — не коту беглому».
«Спасибо. Но что-то есть не хотелось».
«Заболел?»
«Наверное».
«Наверное или точно?»
«Точно».
«Что болит?»
«Душа, Надя, болит. Горит прямо».
«В холодильнике кисляк есть, попей его, как рукой снимет!»
«Ты меня не поняла. У меня не трубы горят — душа болит. Водку, ты же знаешь, я только по великим праздникам».
«А вчера, между прочим, у нас и был праздник, ты забыл?»
«Праздник? Надя, какой? Напомни, пожалуйста».
«Институтскую библиотеку нашу знаешь?»
«Знаю».
«Бывал там когда-нибудь?»
«Надя, о чем ты ведешь речь — сотни раз! Кстати, мы с тобой в ней и встретились, помнишь?»
«Я-то помню. А ты?»
«И я помню. Конечно! Как такое можно забыть?! Двое, Он и Она, впервые встречаются, и у них зарождается любовь!»
«Каширин, а ты, оказывается, еще и лирик! Тебе бы не председательствовать, а стихи и поэмы писать и всем женщинам мира их дарить, а, как идея?»
«Идея хороша, Надя. Но не для меня. Ты помнишь: я однажды написал тебе стихи — что ты тогда сказала? Чтоб я больше никогда этого не делал — поэта, как бы я ни напрягался, все равно из меня не выйдет, а бумагу и так найдется, кому марать. Было такое?»
«Было».
«Вот. А ты говоришь, будто я уже ничего не понимаю».
«И настаиваю на том!»
«Тогда я требую объяснения!»
«Хорошо. Я это сделаю, но тебе тогда должно быть стыдно…»
«Постой! Постой! — Афанасий Львович поднял палец. — Все верно. Надюша, вчера был именно тот день, в который мы с тобой познакомились в библиотеке. Мне уже становится стыдно. Извини, великодушно прости за то, что закрутился и забыл! Больше не повторится, ей-богу, клянусь всем святым на свете!»
«Так и быть, прощаю. Но чтоб это действительно было в последний раз, слышишь, Каширин?!»
«Слышу!»
Как раз в это утро, как никогда, наверное, они про-говорили долго. Уходя, Афанасий Львович поставил перед собой непростую задачу: вечером вернуться с букетом цветов, вот так!
Председатель!..
