Ванька это ожидал услышать от Каширина. На его месте он, наверное, выговаривал бы так же.
Ванька лезет в карман, достает из него вчетверо сложенный лист, разворачивает его и протягивает председателю:
— Я согласен, Афанасий Львович.
— С чем?
— Ну, с тем, о чем вы со мной на прошлой неделе вели разговор.
— А о чем, напомни. — Каширин ничего не забыл, он просто испытывает терпение Ваньки Чухлова. Ничего, думает, пускай понервничает — туже узел затянется.
— Ну как же… На «газике» еще ездили…
— Куда? Я, мой милый, за последние три дня где только не был, ой-ой поколесил!
— К горе той у речки Талой, — опять подсказывает Ванька.
— К Юрковой могиле?
— Ага, к могиле. Вы мне, Афанасий Львович, про кирпичный завод там что-то говорили.
— А-а, вспомнил, вспомнил. И чего мы решили?
— Ну…
— Ладно, не надо объяснять, понял, — говорит Каширин и тем самым облегчает участь Ваньки Чухлова, — Я об одном только думаю: ты крутишься, как навоз в проруби. Сегодня одно, завтра другое… Решаться сразу надо, вот как я понимаю.
Ну и всыпал он Ваньке — и-эх!
— Давай твое заявление. Знал, что придешь.
— Так мне что, как дальше быть? — спрашивает после этого Ванька.
— Как быть, говоришь? Завтра соберемся — обсудим.
— Хорошо. — Ванька облегченно вздыхает: все-таки страх у него был — вдруг Каширин передумает, вдруг кого-то другого уже нашел?
Он направляется к выходу, но Каширин его задерживает:
— Мы когда ездили к горе, ты вспоминал, что вы зимой на санках с нее спускались.
— Спускались, Афанасий Львович.
— А летом у той горы купались?
— Летом? — Ванька вспоминает. — Купались, конечно. Правда, там плохой берег и мули всякой много. А что?
— Ничего. — Каширин медлит, как бы раздумывает о чем-то. — А ты про цепь что-нибудь слыхал?
— О, слыхал! Слыхал, Афанасий Львович! — восклицает Ванька. — Да что слыхал, я ее лично искал.
— Ну и что? Нашел?
— Не-а. Брехня то все. И что там какого-то дальнего родственника царя захоронили — не верю, и будто могилу насыпали — тоже. С какой стати дальний родственник царя окажется в Кирпилях, а, Афанасий Львович?
— Ну, тут определить трудно, да или нет, всякое в жизни случается.
— Вы что, верите в ту легенду?
— Не знаю, не знаю. Однозначно ответить не могу. — Пауза. — А спросил я у тебя о том вот почему: перед тобой председатель сельского Совета у меня был, он мне прямо заявил: напротив могилы кирпичный нам строить не даст.
— А где же даст, Афанасий Львович? Там же до войны находился кирпичный, вы же сами мне рассказывали.
— Да. Я ему говорил.
— А он что?
— Могилу ту памятником культуры считает, археологов звать собрался, чтоб они ее раскопали и царские захоронения оттуда достали.
— Че-его?! — удивленно тянет Ванька. — Во дает, во дает, Прокин! Откуда там захоронения царские, что он выдумывает?!
— Сказал: где надо, о том во весь голос будет трубить.
— Плохо, Афанасий Львович, если так. Тот берег вчера я уже обходил, еще раз приглядывался. Там глина как раз для кирпича. Возить ниоткуда не надо, ставь экскаватор и рой; и дешево, и навар.
— Это верно. Мг-да, дела-а-а. Как же быть нам? Как же этого Прокина уломать?
Ванька спохватывается:
— Погодите, Афанасий Львович, погодите! Он что, Прокин, чего вам говорил?
— Я же сказал: царское захоронение в Юрковой могиле, то-се. Культура, ну и так далее.
— Угу, культура… Вот что, Афанасий Львович, я вам этого не говорил, вы от меня не слышали, хорошо?.
Каширин вопросительно смотрит на Ваньку:
— Ты о чем?
— Прокину, чтоб вы знали, нужна не могила, не царские захоронения и прочее и прочее, он далек от всего этого, у него иные цели.
— Цели? Какие?
Ванька подходит к Каширину и шепчет ему что-то на ухо.
— Вот так даже? — удивленно восклицает тот.
— Именно так, Афанасий Львович, — подтверждает Ванька.
— Спасибо, что известил. Теперь мне с ним легче будет бороться, я его на аркане поведу.
— Но я вам не говорил, Афанасий Львович, хорошо? — еще раз напоминает Ванька.
— Хорошо: не говорил, — и Каширин облегченно вздыхает.
Целый день потом он находится под таким настроением, он уверен: все идет как надо.
Освободившись от дел, вечером вспоминает, что собирался принести жене цветы. По пути Каширин заходит к Матрене Булавиной.
— Матрена Савельевна, я в твоем палисаднике нынче много цветов видел, одолжи мне букетик, а?
Та смеется:
— Афанасий Львович, кто цветы в долг просит?
— Я прошу, председатель колхоза.
— Ну раз председатель, так я ему и так дам безвозмездно, — шутливо замечает Матрена Булавина и идет в палисадник за цветами.
— Спасибо, — благодарит ее потом Каширин. — Жене подарок хочу поднести. Вчера была годовщина, когда мы с ней познакомились.
— Так вчера же надо было и дарить, а вы нынче.
— Вчера заработался и забыл, решил сегодня исправиться.
— И то верно, лучше позже, чем никогда.
— Спасибо еще раз тебе, Матрена Савельевна!
— Это вам, Афанасий Львович!
— А мне за что?
— За зерно.
— Привезли?
— Привезли.
— Ну и ладно. Пошел я, Матрена Савельевна.
— До свидания. Надежде привет от меня. И поздравьте от моего имени, Афанасий Львович.
