— Не нужно его бояться — это твой друг, — заверил Дима. — Твой защитник, верная собака. Если не убьёшь ты, убьют тебя. Но без надобности им не размахивай.
— Ясное дело, — проворчала девушка. Она совершенно не понимала, как этой тяжёлой устрашающей штукой можно размахивать без надобности. Тут хотя бы просто в руках удержать…
— Теперь смотри, — сказал Дима. — Видишь ту точку на стене? Попробуй в неё прицелиться. И нажать на спусковой крючок.
— Но… он же выстрелит.
— Не выстрелит, там патронов нет. Мы же с тобой не идиоты: заряженным "Калашом" размахивать в людном месте… Давай целься.
Юлька неуверенно прижала приклад к плечу.
— Нет, ну кто так держит — у тебя же ствол гуляет из стороны в сторону!
— Но он же тяжёлый…
— Это неважно. Просто представь… — Парень на миг задумался. — В общем, кого хочешь представь по ту сторону. Ты ведь не просто так сюда пришла.
Юлька невольно вздрогнула, и в памяти тут же нарисовалась картина.
— О,
И отчаянное:
Тяжёлый ствол врос в ладонь как влитой. Деревянный приклад упёрся в предплечье, будто кто-то сильный и надёжный положил ей на плечо руку, поддерживая и ободряя. Едва заметная точка на стене превратилась в ненавистную фигуру. Палец лёг на спусковой крючок и… был обидно задержан предохранителем.
— Эй-эй, погоди, хватит! — голос её ошарашенного наставника донёсся будто откуда-то издалека, из другой реальности. Она сейчас была на Университетской, и ей в лицо скалилась искажённая бездумной ненавистью физиономия, а рядом на асфальте лежал неподвижный профессор Тарнавский в луже крови…
— Не знаю, кого ты там представила, но я им не завидую, — шёпотом сказал Дима. — У тебя взгляд — Терминатор тихо ржавеет в углу. А если будешь так быстро учиться, то и его в бою превзойдёшь. Откуда такие способности?
Юлька подняла на него взгляд голубых глаз, взглянула без улыбки.
— А я полтавская ведьма.
Я вовсе не обязана интересоваться оружием — я же девочка!
— Бегом-бегом, не отставать! Рядовая Дымченко! Не спать!
— Не сплю, — пропыхтела Юлька, убыстряя шаг и стараясь не обращать внимания на колотящееся сердце, которое, казалось, норовило выпрыгнуть через горло. Морозный зимний воздух сводил лёгкие, изо рта вырывался белоснежный пар. Когда-то в школе они с подружками прикалывались, изображая, что курят сигареты. Теперь Юлька не могла понять, как ополченцы новой республики могут курить по-настоящему и потом не задыхаться на таких вот тренировках. А ведь дымят же, как паровозы, причём не только мужчины, но и женщины, — блок сигарет считается царским подарком. Обычно, когда в ополчение передавали вот такую "гуманитарку", Юлька полагающиеся ей сигареты отдавала новым друзьям.
Хотя какие они уже ей новые! С тех тревожных майских дней на баррикадах, казалось, прошло не каких-то полгода, а целая жизнь. Сколько пройдено вместе, сколькому она уже научилась, а всё казалось — мало, мало, ничего не умеет! Хотя, к её удивлению, замечания она получала не больше других, а то и меньше некоторых. На стрельбище Юлька проводила много времени, часто промахиваясь мимо мишени, и всё пыталась вернуть ту злость, охватившую её на баррикадах, когда Дима учил её обращаться с оружием.
Теперь баррикады разобрали. Ополчение вновь созданной, хотя и никем не признанной Донецкой Народной Республики приобретало некий порядок, хотя и далеко ему, наверное, было до профессиональной армии. Много приходило новичков, таких, как Юлька, — ничего толком не умеющих, но полных желания защищать Родину. Таких на тренировках гоняли до изнеможения, с ними занимались более опытные воины, которым уже приходилось служить. Если бы кто-то от таких тренировок решил, что не потянет, его бы без разговоров отпустили на все четыре стороны, ещё и под зад коленом подпихнули. Однако таковых не находилось.
В отличие от остальных новичков, Юлька не рвалась сразу на передовую, куда их пока и не пускали. И дело не в том, что она боялась — хотя боялась, конечно же, чего скрывать это, во всяком случае перед самой собою. Больше всего она опасалась там кого-нибудь подвести в самый ответственный момент. Не сориентироваться, растеряться, что-то не успеть. Страх подвести товарищей был сильнее страха собственной смерти.
