Она вдруг остановилась. Проницательный взгляд ее тотчас заметил, что в противоположном углу залы одной из молодых дам сделалось дурно и что другие хлопотали около нее.
Она в один миг очутилась около больной и спокойно, но твердо отдала должные приказания. Упавшую в обморок внесли в спальню, где она вскоре оправилась. Возвратясь оттуда, графиня сказала мимоходом Янсену:
— Бедное дитя! Занимается музыкой девять часов ежедневно и притом ничего не ест; какая жизнь! Какое существование! — И, обратясь затем к остальному обществу, продолжала: — Нашей больной лучше. Только чрезвычайная жара вызвала этот обморок. Быть может, если погасить на время газ, то здесь станет немного прохладнее.
Несколько молодых людей поспешили выполнить желание хозяйки. Когда люстра была потушена, то сквозь широко отворенные окна комнаты, едва освещаемой одними тускло горевшими на рояле свечами и небольшой лампой на камине, свободно проникла светлая, лунная, звездная ночь. При этом двойном свете все почувствовали себя вдруг как-то легко, уютно. Молодая особа, которую до того именно упрашивали пропеть что-нибудь, собралась вдруг с мужеством, и на мгновение воцарившаяся в зале тишина вдруг нарушилась звуками исполненного чувством, глубоко действовавшего на слушателей контральто. Янсен, ни с кем не вступавший в разговор, удалился в соседнюю комнату и приютился на угловом диване; ему было как-то хорошо в этом полумраке, как-то приятно мечтать с полузакрытыми глазами о своем счастье и упиваться в то же время мелодичными, нежными звуками. Розенбуш было подсел к нему, но, получая одни только односложные ответы, снова удалился. Феликс исчез, ни с кем не прощаясь: он не выдержал более, ему было не под силу владеть долее своими чувствами. В зале становилось все оживленнее, веселее и как-то фантастически возбужденнее. О выполнении какой-нибудь цельной музыкальной пьесы никто более не думал. Рояль служил теперь только для оживления и разговоров — здесь брали два-три аккорда, там напевали какую-нибудь мелодию, с целью осветить тот или другой куплет; более молодые люди разбились на группы и беседовали не только об искусстве, но и о различных других предметах. По временам раздавался высокий тонкий голос профессора, искавшего все новых жертв своему красноречию, удерживая то того, то другого за пуговицу сюртука. Умственное напряжение, по-видимому, вовсе не утомляло его, благодаря разным всюду расставленным прохладительным яствам, которых он поглощал неимоверное количество. Опорожнив целую корзину с пирожными, он принялся за мороженое, а когда около полуночи внесли шампанское, он взял из рук слуги целую бутылку и поставил ее около своего стакана. Графиня наделила его презрительным взглядом, причем губы ее слегка надулись. Это выражение красило ее еще более. Господствовавший в зале полусвет придавал ей особенную, таинственную прелесть; она казалась гораздо моложе и глаза ее метали искры, которые сохранили еще свою воспламеняющую силу. Стефанопулос просто пожирал графиню глазами и искал беспрерывно повода приблизиться к ней, но она проходила мимо него, не обращая на него никакого внимания; к Янсену она тоже больше не подходила. Было очевидно, что ее занимала какая-то мысль, уносившая ее далеко от настоящего.
В полночь все разговоры на минуту случайно смолкли. Эстетик воспользовался этим мгновением, вышел на середину залы с полным бокалом в руке и обратился к обществу со следующею речью:
— Милостивые государыни и государи, позвольте мне провозгласить тост в честь высокой властительницы, во имя которой мы собрались здесь. Я подразумеваю не нашу благосклонную, всеми нами искренно уважаемую хозяйку, по приглашению которой мы сегодня здесь собрались: я столько раз чествовал ее по праву старого друга дома, что могу теперь уступить это удовольствие более молодым. Я поднимаю бокал в честь еще более высокого имени, в честь возвышенной музыки, искусства из искусств, превосходство которой все более и более признается ее сестрами и без зависти превозносится ими. Да здравствует, процветает и царит до скончания века, она, могущественнейшая из сил, управляющих миром, трижды чудная, божественная музыка.
Восторженный шепот встретил эти слова и шумный туш, импровизированный тут же на рояле молодым виртуозом, заглушил звон бокалов и громкие возгласы гостей. Профессор, который залпом опорожнил свой бокал и сейчас же вновь наполнил его, вошел теперь с довольной усмешкой в кабинет, где сидел Янсен. Скульптор держал в руках все еще полный бокал, от которого едва отпил несколько капель, и задумчиво смотрел на него, точно считал подымавшиеся в нем искорки.
— Мы с вами еще не чокались, многоуважаемый художник, — раздалось у него над ухом.
Янсен спокойно посмотрел на говорившего.
— Разве вам так необходимо, господин профессор, чтобы апология ваша встретила единогласное одобрение?
— Как прикажете вас понять?
