— Ну, а если я отгадаю ваше тайное горе — сознаетесь мне тогда вы, дорогой друг?
Так как обручение их не было гласно, то они условились говорить друг другу «вы», чтобы слово «ты» не могло сорваться у них нечаянно при чужих и выдать таким образом секрет.
Он обернулся к ней и крепко сжал ее в своих объятиях.
— Юлия, — сказал он, — к чему это послужит: тут ты ничего не поделаешь. Когда я прижимаю тебя к моему сердцу, когда сливаются уста с устами и лежит рука в руке…
— Тише, — сказала она, улыбаясь и вырываясь из его объятий. — Я не затем отослала Франциску, чтобы помочь вам забыть торжественное ваше обещание. Будем благоразумны, милый мой друг; это наша обязанность. Сидите смирно, вместо того чтобы смотреть на меня, и попробуйте меня выслушать. Знаете ли, что вы поступаете крайне невежливо, не слушая даже самых дельных слов единственно потому, что глаза ваши, несмотря на наше давнее знакомство, все еще стараются меня изучать.
— О Юлия! — воскликнул Янсен с грустной улыбкой. — Если б слова твои могли нам помочь, если бы разум, чувство и энергия благороднейшей из женщин не были бессильны перед бессмысленным упрямством богов и людей!.. Но говори, я зажмурюсь и буду слушать, — прибавил он и, закрыв глаза руками, уселся на софу.
— Знаете ли что? Вы и ваш юный друг страдаете одним и тем же недугом, — сказала она, прислоняясь к подоконнику.
— Не понимаю, какое сходство нашла ты между моим положением и положением Феликса.
— Оба вы явились на свет слишком поздно; оба вы ходячие анахронизмы, как отзывается сам о себе ваш друг в последнем своем письме. Жажда деятельности, обуревающая Феликса, и ваш художественный пыл, мой милый друг, не находят себе должного применения. Вдумываясь в окружающее, я часто говорю самой себе: где народ, государь, век, которые оценили бы эту силу духа, приискали бы этому творческому уму соответствующие задачи, могли бы его достойно вознаградить и воздать ему заслуженную дань удивления? Где поэт, который прибил бы сонет к дверям его мастерской? Где тот восторженный почитатель, который расставил бы шпалерами толпу, когда он идет мимо, как это случалось во времена древности? О, дорогой мой, я готова проливать кровавые слезы, когда подумаю, что, признанный лишь небольшим кружком приятелей и восторженных учеников, ты здесь только прозябаешь. Жизнь твоя проходит совершенно бесцветно. Тупая злоба и близорукое невежество избрали тебя целью ожесточенных своих нападок… Всякий раз, когда предстоит создать что-либо для украшения публичной площади или какого-нибудь здания, жалкие художники, недостойные развязать ремень от сапога твоего, бегают задними ходами и темными закоулками, чтобы отнять у тебя славу и первенство и отодвинуть тебя на задний план. Не качай попусту головой: я знаю твои убеждения в этом отношении, — знаю, как мало ценишь ты славу, приобретаемую угодливостью толпе; знаю, что ты охотно отдаешь ее в удел тем, для которых чужд божественный голос искусства. Но скажи сам: если б, например, сооружение памятника NN. (Янсен домогался получить эту работу, но ему, по обыкновению, было отказано) предоставлено было тебе, — да и потом продолжали бы давать тебе заказ за заказом, — то как общественное положение, так и настроение духа были бы у тебя совершенно иные. Не говоря уже о том, что тогда ты мог бы закрыть эту фабрику, как ты ее называешь, и не делать своим резцом ни одного штриха иначе, как по наитию твоего творческого духа.
Юлия говорила с возрастающим увлечением; Янсен с восторгом смотрел на ее сверкающие глаза и пылающие щеки; но, сделав над собою усилие, спокойно отвечал:
