Он быстро подошел к большому шкафу, отомкнул ящик и вынул несколько изящных, надушенных писем, потом лег на диван и стал неподвижно глядеть в потолок.
В это время Юлия перечитывала письма. Они были написаны мелким, ровным и разборчивым почерком и таким слогом, который можно было признать за образец дипломатического искусства. В них на первый взгляд не замечалось никакой вычурности в выражениях, никаких эффектных жалоб и сетований. Совершенно безыскусственно и просто в них выражалась решимость писавшей покориться своей несчастной судьбе, так как она чувствовала себя слишком слабою и имела сердце недостаточно закаленное для того, чтобы вступить в борьбу, где противником ее был муж, которому она отдала все в жизни. На это она могла, впрочем, решиться, пока дело шло только о личном ее счастье, жертвовать которым она считала себя вправе. Но жертвовать ребенком — было сверх ее сил. Может наступить день, когда в этом ребенке пробудится потребность в материнской любви. Она не хочет, чтоб кто-нибудь был вправе сказать: у матери твоей не было сердца; она отдала тебя в чужие руки. Эти места, повторявшиеся в каждом письме, отличались особенно тщательною отделкою. В них было что-то театральное, что-то вроде заключительной эффектной выходки, которая вставляется обыкновенно в конец пьесы. Последнее, написанное лишь недавно, письмо оканчивалось следующими словами: «Я знаю все, что тебе хотелось бы так тщательно от меня скрыть. Тебя побуждает добиваться полного развода вовсе не желание прервать раз навсегда всякую связь с прошедшим и возвратить также и мне свободу, — вовсе не в этом причина твоей торопливости. Если бы допустить, что у меня такой именно характер, какой ты мне приписываешь, то я могла бы, нисколько не насилуя себя, жить так, как будто я не имею по отношению к тебе никаких обязанностей, тем более что на сцене я не ношу твоей фамилии. Нет, я знаю, почему всякое промедление в этом деле для тебя так невыносимо. Ты попался в опасные сети. Если бы моя прежняя любовь к тебе не говорила во мне сильнее оскорбленного самолюбия, то я бы ничего так пламенно не желала и ничему бы всеми силами так не содействовала, как твоей женитьбе. Она оправдала бы меня в твоих глазах, благодаря ей, в тебе пробудилось бы наконец сознание, что ты прогулял свое счастье, что ты оттолкнул единственную, верную подругу, чтобы вскормить на груди своей змею. Но мною руководят не личные интересы, а бескорыстные побуждения. Сознаюсь откровенно, я действую, впрочем, отчасти и в собственных моих интересах. Надежда дожить до той минуты, когда ты снова ко мне вернешься, слишком заманчива, чтобы не сделать для этого всего, что в моих силах. Отдать наше дитя этой чужой для него особе, которая, говорят, так же умна, как и хороша — так же хороша, как и бесчувственна!.. Этого тысячу раз благословенного ангела, являющегося мне во всех сновидениях, — отдать этой змее».
Юлия как-то невольно прочла вслух эти последние строки. Овладевшие ею чувства негодования и отвращения были так сильны, что она не могла докончить письма: оно выпало у нее из рук.
— Милый мой, — сказала она, — ты совершенно прав… Соглашаюсь с тобою; тут ничего не поделаешь! С такой фальшивой натурой добром ничего не добьешься, а силою мы ничего делать не можем. Что же? Неужто нам следует сдаться, сложить оружие и оставить вечную надежду? Нет! Я чувствую только, что мне не остается никакого выбора: я должна или победить, или умереть в борьбе с этою женщиною.
Янсен вскочил и схватил ее за руку.
— Юлия, — воскликнул он, — ты возвращаешь мне жизнь. Не правда ли? Мы не дадим ей торжествовать… Нет, лучше бежать отсюда на край света, туда, где рука ее нас не достанет, лучше, прижав тебя к своему сердцу и с ребенком на руках, убежать к янки и краснокожим…
Юлия отрицательно покачала головою.
