— Нет, нет, нет, — воскликнула она. — К чему добровольное изгнание? Хорошо, что мне уже стукнул тридцать первый год. Иначе этот юный мечтатель увлек бы меня, в конце концов, за собою и мы совершили бы величайшую глупость, которая не преминула бы сделать обоих нас несчастными. Нет, милый мой ваятель, место твое не по ту сторону океана. Ты не поддался пошлому современному движению Старого Света, но еще неизвестно, в какое положение стал бы ты в отношении течения, господствующего в Новом Свете? А если бы пришлось покинуть искусство и жить только для жены и ребенка? О, как скоро стала бы для тебя тяжким бременем жена, для которой пришлось бы принести такую жертву! Если бы наконец ты сам и удовлетворился такою жизнью, неужели думаешь, что она удовлетворила бы меня? Правда, я созналась тебе, что люблю этого человека, этого вспыльчивого, злого, доброго, несравненного Ганса Янсена; но я хочу увидеть его великим, всеми уважаемым, гордым и счастливым, по крайней мере, насколько возможно быть счастливым в этом жалком свете. Я хочу любить его не только как хорошего отца семейства и нежного мужа, но так же как великого художника, который заслуживает любовь и восторженное почтение не только своей жены, но и всего остального мира. Теперь же, милый Янсен, будь так добр, брось эти письма в печку и обещай мне никогда более не заниматься подобной корреспонденцией. Я же, со своей стороны, обещаю тебе посвятить дни и ночи размышлению о том, каким образом нам сделаться свободными. Если год пройдет прежде, чем мы добьемся до чего-нибудь путного, тогда я все равно буду твоя. Я не стану смотреть на то, что скажут люди, — Бог будет на моей стороне. Я уже довольно пожила на свете и знаю, что может себе позволить честная женщина и какой ответственности подлежит она за свои поступки.
Так же и у других героев нашего рассказа улетело, в течение осени, то райское настроение духа, в котором мы их застали в начале нашего знакомства.
Розенбуш по-прежнему ежедневно ходил в свою мастерскую; но проку из этого было немного: он кормил своих мышей, вынимал из футляра флейту, но не играл на ней, а только лишь чистил и смазывал ее и стоял по целым часам перед недавно оконченною картиною Люценского сражения, испуская тяжелые вздохи, вовсе не походившие на победное ликование. Он давно уже приготовил полотно, на котором предполагал изобразить въезд Густава Адольфа в Мюнхен, думая заинтересовать этим сюжетом даже кружок артистов. Но на полотне этом не было проведено еще ни одного штриха. Правда, температура его мастерской была такова, что музам было бы трудно в ней ужиться, по-видимому, в ней должны были замерзнуть и сладостные звуки флейты. Даже мыши, которые по природе своей были более привычны к подобным невзгодам, невесело сидели в проволочном своем домике и, как видно, чувствовали себя не особенно хорошо; между тем как друг и покровитель их, закутанный в средневековой плащ, шагал взад и вперед по комнате, и всякий раз, когда подходил к холодной печке, бросал на нее сердитый взгляд, как на предателя-друга, верного лишь до тех пор, пока его держишь в тепле. Деньги, вырученные за рисунки в «Иллюстрацию», были давно уже израсходованы. Правда, антикварий, вероятно, дал бы ему порядочную сумму за коробку в серебряной оправе, когда-то принадлежавшую генералу Илло; но променять такую драгоценную древность на вязанку дров Розанчик ни за что не решался. Обратиться в таких обстоятельствах к Эльфингеру, у которого самого ничего не было, и открыть ему свое безвыходное положение не позволяла художнику гордость, да притом же это было бы совершенно бесполезно. Когда его заставали расхаживающим взад и вперед по холодной комнате и выражали по этому поводу свое удивление, он всегда отвечал, что слишком полнокровен и не переносит жары. «К тому же, — прибавлял он, — я нахожусь теперь в поэтическом настроении и работаю над эпическою поэмою: «Удивительные любовные похождения шведского капитана с Густавою фон Блазевиц». Занятия поэзиею всегда бросают в жар, если только тень лаврового листа не охлаждает чела, на котором от трудной работы, подбора рифмованных стихов выступают крупные капли пота…»
