— Ты рассуждаешь умно и справедливо, но все-таки не отыскала самого больного места. Все, что ты говоришь, прочувствовано мной уже в ту пору, когда я стал осмысленно относиться ко всему окружающему. У меня был всегда свой собственный, независимый взгляд на художественные произведения. Я никогда не ценил слишком высоко похвалы и восторги толпы и все-таки стал тем, чем неминуемо должен был сделаться, даже если бы не желал этого. Воспрепятствовать этому было точно так же не в моей власти, как и помешать появлению моему на свет. Вообще говоря, условия, в которых я нахожусь, несравненно выгоднее тех, в которых находится Феликс. Понятно, что всякая внешняя деятельность одинаково закрыта для нас обоих. Наше время неспособно относиться сочувственно ни к великим произведениям искусства, ни к великим гражданским подвигам, к которым направлены все силы и стремления моего друга. Но я могу, по крайней мере, сам видеть и показать небольшому кружку приятелей наглядные результаты деятельности моего духа, тогда как дух Феликса проявляется только тем, что ставит его в разлад со всеми существующими порядками и условиями. Озираясь вокруг, я вижу, что немые существа, созданные моим резцом, остаются моими спутниками на всю жизнь. Я воображаю себя отцом, у которого много дочерей, составляющих его гордость и близких его сердцу: как ни тяжела была бы для него разлука с каждою из них, но с году на год ему становится все безотраднее и безотраднее на душе, видя, что ни одна из этих дочерей не выходит замуж, что все они бесприютны, хотя и находятся под его кровом. Разумеется, утешаешься тем, что судьбы не переспоришь. То, что выпадает нам на долю, поневоле принимаешь и переносишь как удел, ниспосланный свыше; но то, что исходит от самого человека…
При этих словах Янсен внезапно вскочил с места, схватил себя за волосы и подступил так близко к своей возлюбленной, что Юлия невольно отступила на один шаг.
— Феликс прав, — сказал он, — другого исхода нет. Надо выбрать одно из двух… Мы сделаемся свободными только по ту сторону океана. Юлия, если ты только в состоянии решиться, если тебе наше счастье так же священно, как и мне….
— Мой друг, — прервала его Юлия, — я знаю, что вы хотите сказать. Но чем серьезнее отношусь я к вашему… к нашему счастью — тем упорнее настаиваю я на том, чтобы мы распорядились с собою как можно практичнее, прозаичнее, попросту сказать — по-мещански. Ваш друг рожден путешественником, искателем приключений, может быть, даже завоевателем, а наш мир с вами заключается в этой мастерской. Разве мы можем взять ее с собою на корабль? Не думаете ли вы встретить у янки и краснокожих более тонкое эстетическое чувство, нежели здесь, у наших дорогих соотечественников? Нет, милый Янсен, я думаю, что, вооружась мужеством и благоразумием, мы можем завоевать свободу и независимое положение и по сю сторону океана. Вам, мужчинам, свойственно отчаиваться, мы же, женщины, не так легко расстаемся с надеждой. Притом же пробный наш год еще не окончился.
— Ты хочешь, чтоб я еще надеялся? — воскликнул Янсен. — Если б я находился в когтях тигрицы, ты бы с большим правом могла советовать мне не терять надежды и положиться на судьбу. Но от этой женщины я не могу ждать снисхождения. На свете нет ничего беспощаднее лживости — холодной, разукрашенной, обдуманной, бессердечной, всегда притворяющейся лживости! Ненависть и злоба могут охладиться, наконец, с ними есть средства бороться, их можно одолеть и обезоружить. Но какую можно иметь надежду на успех там, где все лишь фальшивая игра и притворство; где враг рассчитывает на внешний эффект и воодушевляется, разыгрывая взятую им на себя роль. В этой жалкой натуре погасло с юных лет всякое чувство искренности, жизнь ее только роль, ее любовь и ненависть только лишь подходящая к обстоятельствам костюмировка. Нравиться людям и получать хорошее жалованье — вот самые задушевные ее стремления, самые высокие и священные ее понятия. Ей лестно казаться перед собою и другими угнетенною невинностью, обобранною женою, матерью, у которой насильно отняли ребенка, потому что она видит в этом залог сочувствия и успеха в обществе. Она отвергает все мои мольбы и предложения с достоинством беспорочной добродетели, с высокомерным гневом, вызванным моею безнравственностью, потому что знает, что я скорее соглашусь навсегда отказаться от счастья здесь, на земле, чем отдать ей ребенка. Если б ты прочла письма, которые я писал к ней в течение последних недель… Казалось, они смягчили бы даже тигрицу. А эта женщина… прочти, что она мне отвечает. Я вел втайне от тебя эту переписку, в надежде, что мне удастся принять все неприятности на себя и повергнуть к твоим ногам конечный, счастливый результат моих усилий. Я хотел, чтобы тебя миновало все горькое и недостойное; я унизился до мольбы: каких слов ни употреблял я, чтобы смягчить ее! Читай же, какой отголосок нашел я в этом каменном сердце, и скажи тогда, нужно ли в моем положении иметь особенную наклонность к отчаянию, для того чтобы утратить всякую надежду?
