Янсен был тоже глубоко взволнован прощанием с друзьями и просил их отказаться от проводов. Тем не менее Анжелика не могла согласиться выполнить его желание. Остальные гости подошли к окну. Они видели, как молодые уселись в карету. Старик Эрих, которого брали также с собою, влез на козлы; Анжелика, встав на подножку, обняла еще раз свою подругу и, казалось, не могла от нее оторваться. Наконец она отошла от кареты, дверцы захлопнулись, оставшиеся в комнате гости, держа в руках зажженные свечи и бокалы с вином, подошли к растворенным настежь окнам и прокричали отъезжающим последнее «прости».
В раю вдруг как-то опустело. В залах, где прежде до полуночи раздавались шумный говор и смех, теперь только изредка собирались немногие, и то неразговорчивые, угрюмые посетители. Даже вино не могло разогнать скуку. Молча сидели гости за своими бокалами, ожидая, что вот-вот на кого-нибудь найдет прежнее веселое настроение духа и что счастливец своим примером увлечет также и остальных. Странно, что немцы, любя общительность и даже чувствуя в ней до некоторой степени потребность, сами вовсе не выказывают ни малейшего желания помочь хоть сколько-нибудь горю. Они вовсе не сознают за собою обязанности быть общительными и по мере сил и возможности поддерживать общий разговор; они посещают общество, как посещают театр, думают, что исполнили свой долг, критикуя в качестве зрителей действующих лиц, и считают себя вправе жаловаться на скуку, когда актеры находятся в дурном расположении духа. Рай, очевидно, клонился к распадению, окончательной судьбе всякого общества, пережившего апогей своего процветания. Впрочем, упадку рая много способствовали также некоторые внешние обстоятельства. Прежде всего ему недоставало Янсена, который представлял собою мощную личность, придававшую всему райскому обществу его характеристическую особенность. Вследствие того, что Янсен никогда не стремился к господству в кружке товарищей, ему беспрекословно предоставляли там первенство, принадлежавшее ему по праву, обусловленному прямодушием, зрелостью и гениальностью его суждений. После отъезда Янсена, может быть, и удалось бы еще сохранить до некоторой степени прежние традиции, но, к сожалению, самые веселые и влиятельные из членов рая вынуждены были, силою обстоятельств, искать уединения. Так, например, старика Шёпфа, с тех пор, как он нашел свою внучку, ничто не могло заставить проводить вечера вне дома. Он совершенно посвятил себя укрощению юной упрямицы и по необходимости действовал крайне осторожно, так как девушка совершенно серьезно грозила убежать от деда, если он мало-мальски вздумает стеснять ее свободу. О каком бы то ни было систематическом ученье она ни за что не хотела и слышать. Ценз была убеждена, что вполне исполняет свой долг, заведуя небольшим хозяйством деда, и обнаруживала в этом отношении значительные способности; свободные же свои часы посвящала она на прогулки с дедом.
О друзьях деда, Янсене и Шнеце, и даже о внезапно исчезнувшем Феликсе, она никогда не справлялась. Благодаря хорошей жизни и более удовлетворявшей ее в нравственном настроении обстановке, она похорошела и немного пополнела. Теперь Ценз могла вполне удовлетворить врожденной своей наклонности наряжаться, так как дедушка Шёпф был рад одевать ее, как куколку. Поэтому неудивительно, что страсть Росселя все более и более усиливалась, чему в значительной степени способствовали также ежедневные его посещения.
Он приходил обыкновенно по вечерам и приводил с собою Коле, наиболее пострадавшего вследствие отъезда Янсена. Они мало-помалу до того втянулись в семейную обстановку старика, что охотно отказывались для нее от вечеров в раю.
Поговорив немного о том о сем и насмотревшись вдоволь на гравюры и фотографии, толстяк обыкновенно вынимал из кармана какую-нибудь книжку, которая, по своему содержанию, могла бы в одинаковой степени интересовать старого и малого, и начинал читать вслух, по-видимому, не обращая никакого внимания на Ценз, которая то входила, то выходила из комнаты, как бы желая показать, что ей нет никакого дела ни до него, ни до его дрянных книжонок.
Когда же ему случалось попасть на что-нибудь такое, что ей нравилось, то она садилась у печки на стуле и, широко раскрыв глаза, внимательно следила за чтением. Но она никогда не вдавалась в рассуждения о прочитанном и держала себя чрезвычайно холодно относительно своего обожателя. Это обстоятельство до того озабочивало Росселя, что он даже несколько похудел.
