– Пулемётного, пулемётного, не темни! Весь рай говорит. И про твой ватман Ван Гог мне тоже рассказывал. Большим человеком стал. Поздравляю, Антон Иванович. Берёшь на завод? У тебя, говорят, по четыре банки будут выдавать для персонала.
– Только из-за этого?
– Не только, – нахмурился Лермонтов. Человеком хочу стать. Хочу настоящим делом заняться, Антоша. Настоящим трудом. Лозунги твои читать. В цехах трудиться. В сауну твою ходить после работы. Берёшь? Мы с Ван Гогом твоему Господу такие пулемёты сконструируем!
– Не ему пулемёты...
– А кому?
– Вообще пулемёты... Понимаешь? Сегодня мы живем мирной жизнью, Михаил Юрьевич. А вдруг завтра война? Вдруг завтра защищаться придётся?
– От кого защищаться, Антон Иванович?!
– От кого, от кого... От агрессора! Да, кстати, почему... Почему ты, собственно, веришь сплетням, что пулемёты? – Снитков не знал, как отвязаться от Лермонтова. – Кто это тебе такую чушь сказал? Кто это языком мелет?
– Как кто? Твой косоглазый сам и сказал. Сам и раскололся. Я ему – новые стихи про вечернюю пробежку, а он меня твоими пулемётами пугать начал.
– Сказал – значит, надо было! – Снитков вспотел. – А ты и рад про пулемёты трезвонить, стихоплёт! Это же наша обороноспособность, пойми!
– Вот потому и прошусь на завод. Берёшь?
– Нет.
– Эх, жаль! Жаль, Антон Иванович. Можно сказать, дело жизни перечеркнул. Ну, и чёрт с ней, с жизнью... Вот что... Другое предложение. Я вызываю тебя на дуэль. Да. Все слышали?! Будем драться на пулемётах твоего производства. Гордись, Снитков! Как только первую партию изготовишь, бери два комплекта – и к барьеру. Секундантом своим назначаю Эйнштейна. Слышь, господин секундант, тогу одень, а то как-то несолидно! А кто твой секундант, Антон Иванович? Уж не приятель ли твой, скрипач в тёмных очках? Представил бы господина...
Да ладно тебе, Миша, – мрачно проговорил Мусоргский. – Давай я им обоим просто так морды набью – и отпустим с миром, – и, кряхтя, привстал.
Господь Бог, ни слова не говоря, прыгнул в чащу и скрылся. А Снитков, пока соображал, что к чему, успел-таки получить два пендаля, прежде чем бросился в заросли.
– Извольте получить по заднице, милостивый государь! – грохотал в ночном лесу голос выдающегося композитора.
И долгое одинокое эхо несколько раз отразилось от рядом стоящей горы. Специально насыпанной для альпинистов.
Райское солнце поднялось уже высоко, осеняя папоротники и другую сочную растительность здешних мест. Напитавшись земными соками, огромные кокосовые плоды, отягощавшие стволы изумрудной пальмы, висели так низко, что их можно было запросто достать рукой, если, конечно, открыть форточку.
На завод было идти рано, и Антон Иванович, взглянув на часы, в тяжёлых мыслях опустил лицо в пуховую подушку. Ему хотелось бы верить, что вчерашнее событие было сном, но ощутимая боль под поясницей напоминала о реальности произошедшего.
– Ну, как, не побаливает? – услышал он знакомый голос совсем рядом.
Снитков обернулся. По другую сторону кровати на стульчике сидел Господь Бог. Он улыбнулся и сочувственно прикоснулся рукой к больному месту.
Антону Ивановичу трудно было говорить. В глубине души он был обижен на Господа Бога за то, что тот оставил его одного в трудную минуту минувшей ночью. Он опять тяжело опустил голову в подушку и выдавил из себя:
– Нет.
– Ну вот и хорошо.
– А как вы вошли? – спохватился Антон Иванович вспоминая, что вчера входную дверь захлопнул, а оконную раму закрыл на щеколду.
– А тебе какая разница?
– Все-таки...
– Эх, Антон Иванович, Антон Иванович, – улыбнулся Бог, – забываешь ты до сих пор про силу господню, забываешь про мое могущество. Нуда ладно, не обижаюсь. Вот... отмычка у меня есть. Смотри! – Господь показал никелированную отмычку и убрал в задний карман своего трико.
– Хочешь, и тебе подарю такую?
– Зачем?
– На всякий случай. Вдруг дверь захлопнется или там ещё что... В общем, этой штукой любой замок в раю вскрыть можно.
– Нет, спасибо, зачем?..
– Как зачем? Идешь... Видишь дверь. Заперта. Неужели не возникает интереса, что за ней, за дверью? Неужели не хочется стать всевидящим? И увидеть то, что недоступно глазам простого смертного? Странное равнодушие. На, возьми, не дури. – Бог положил отмычку на тумбочку.
– Спасибо...
Снитков полежал в молчании ещё пару минут. Он силился подавить обиду за вчерашний нетоварищеский поступок Господа. Но никак не решался начать говорить. Однако второй удар Мусоргского до сих пор отдавался непроходящей болью... Снитков наконец решился-таки и робко спросил, приподняв голову:
– Для чего же ты оставил меня вчера одного, Господи?
– Ах, вот ты о чем? Господь нахмурился. – Ну а что ж ты мне предложил бы? Господу Богу в драку ввязаться? С композитором? Гром и молнии метать ночью, когда все нормальные люди спят?
– Да-да, конечно. – Антон Иванович посмотрел на часы. – Мне через полчаса на завод. Я, с вашего позволения, встану, умоюсь...
– Да лежи, лежи. Там и без тебя справятся. Все работает. Специалистов у меня много. Лежи, не волнуйся. Я им уже позвонил, предупредил, что ты болен. Лежи, сил набирайся. Дуэль – штука серьезная. Лежи.