– Видал, Антон Иванович, работничков! До сих лор разницы между ловлей и наружным наблюдением не понимают. Да будь он поумнее, он бы сейчас за нами на цыпочках сто метров шел. Шел бы да слушал, ума-разума набирался. «Стой! Кто идет?» Грубо. Грубо-то как! И безрезультатно, главное. Знаешь, часто думаю, что мешает, скажем, ангелам ближе к Богу стать? Самолюбие. Самолюбие, как ни странно. Мозгов-то нету, а самолюбие так и прет. «Стой, кто идет?» Ну, куда это? А человека оно ещё больше подводит. Как почувствует преимущество перед животными или тварью какой, руки в боки, щеки надувает, смотри, дескать, тварь, человек стоит, хозяин жизни! Хозяин, тоже мне... Дурак ты, а не хозяин! Его в тюрьму, а он – кулаками по двери стучит, кричит, протестует. Думает – поможет. Сиди тихо! Раньше выпустят. Вот как надо! Оказался в поле – прикинься травой. Залез на дуб – желудем. Попался в кузов – давай груздем или как там... В общем, понимаешь, о чем я говорю?
– Понимаю, камуфляж – искусство богов, – неожиданно сообразил Снитков и с уважением посмотрел на скрипку, захваченную Господом.
– Молодец, правильно. Одно меня только волнует... – вздохнул Бог. – Не слишком ли много времени на камуфляж трачу? Такой здоровый лес. Может, вырубить его к чертовой матери? Чтоб все ясно было, как на ладони!
– Жалко, лес хороший, сами же запрещаете трогать. Рай все-таки.
– Странно, почему-то бытует мнение, что в раю обязательно должен быть хороший лес. Почему не поле? Почему не бетон, а? Философский вопрос, Антон Иванович, ох, философский!
Через полчаса ходьбы Господь Бог со Снитковым набрели на слабо горящий костер, возле которого одиноко сидел грузный небритый мужчина.
– Вот, смотри. – Бог перешел на шепот. – Это есть композитор Модест Петрович Мусоргский. Не спит, жжёт костер. А рядом пустая бутылка из-под водки. Хотя водку я здесь, обрати внимание, никому не выдавал. Никому! – Бог многозначительно поднял палец и, мягко ступая кроссовками, приблизился к композитору.
– Откуда дровишки? – весело поинтересовался Господь, когда они со Снитковым уселись на бревно напротив.
– Да вот реликтовые сосны рублю, – мрачно проговорил Мусоргский. – Что ж поделаешь?
– А спать вам не хочется? – В голосе Антона Ивановича появились было агрессивные нотки, но Бог вовремя наступил ему на ногу, и Снитков поправился:
– Да, дивная ночь.
– Выпьем, что ли, по такому поводу, ребята. – Мусоргский достал шкалик из–за пазухи и протянул переглянувшийся гостям. – Бери, угощайся! Наши вчера пол-ящика выменяли за павлина. Пейте! Что ещё здесь делать? Дивная ночь.
Бог подумал-подумал и сделал глоток. Снитков, глядя на него, тоже.
– А ангелов не боитесь? – спросил Бог.
– Нет. Чего их бояться? – Композитор достал колоду карт и, не спрашивая, начал раздавать на троих, насвистывая какую-то мелодию. – Чего я такого делаю? Сижу. Пью. К тому же нас теперь трое. Заявятся – морды набьем. Я как вот этой бутылкой огрею... Сразу хозяина своего позабудут, Господа Бога! Семёрка треф!
– Ну, знаете ли, – Снитков смотрел то на свои карты, то на Господа, – только ещё драки в раю недоставало!
– Скажем так, драки здесь – дело обычное, – спокойно продолжал Модест Петрович, – вон в восточных кущах рабочий класс живет. Так у них без этого дела ни одна суббота не обходится.
Снитков растерянно посмотрел на Бога. Бог кивнул.
– Но интеллигентные люди... но творческая интеллигенция должна разрешать споры интеллигентным способом. Мы-то с вами не должны быть грубы... Самолюбие часто подводит человека, – не сдавался Антон Иванович.
Он видел, как Бог кивал и улыбался: видимо, такой ход мыслей ему нравился.
– А я буду интеллигентно бить. – Мусоргский глядел в карты. – Ну как бы это объяснить... «Не угодно ли по зубам?», «извольте получить по заднице» и прочее. Тут давеча Толстой Луначарского дубасил. Просто загляденье, а не драка. Сразу видно интеллигентного человека. Граф – одно слово! А, вот и наши!
С хрустом из чащи, ломая папоротники, на поляну выбрались Лермонтов, Эйнштейн и Эль Греко.
– Еле нашли, – отплевался Лермонтов. – Представляете, мухи тут какие-то завелись. Раньше не было, а теперь – целые тучи. Как вдохнёшь, так целая дюжина во рту... Тьфу!
На Эйнштейна вообще было страшно смотреть. Покусанный, с мешками под глазами, он сразу бросился к костру, скинул тогу и стал осматривать укусы.
– Да-а, райские мошечки! Ничего не скажешь! – хохотал Лермонтов. – Откуда же этот косоглазый таких выписал?! Вот уж не соскучишься... Ба–а! Антон Иванович, и ты здесь! Два часа ночи, картишки, спиртное. Полное игнорирование режима! Как же так? Модест Петрович, вы ещё не успели познакомиться? Нет? Разрешите представить, – продолжал Лермонтов, не дожидаясь ответа. Антон Иванович Снитков. Мой приятель. Директор пулемётного завода.
– Ну, почему пулемётного, – смутился Снитков, вспоминая инструкцию, – продукция самая разнообразная... Холодильники, стиральные машины...