— Зачем? Погодите. В десяти шагах мой домишко, сейчас принесу отмычку, — предложил слесарь, работая локтями в толпе, чтобы скорее попасть домой.
— Только быстро, мастер Давид! Иначе ничего не спасти! Все в огне! Вон стекла полопались, огонь уже под самой крышей, а пламя и дым бьют в небо и на улицу, — снова сказал полицейский, утирая пот со лба и щек.
Слесарь сдержал слово. Он уже пробивался через толпу со связкой больших и маленьких ключей, каких-то винтов, из всех сил расталкивая зевак своими крепкими руками.
Вскоре ворота открыли и толпа людей ворвалась во двор. Пламя уже охватило второй этаж дома, бешено выбивалось из-под крыши, металось во все стороны. Раздавались крики, визг, зов на помощь.
— Приставьте лестницу!.. Воды! Несите багры! Растаскивайте балки, может, что-нибудь удастся спасти!
— Да, спасешь тут! Вы что, ослепли и оглохли? Пламя и дым всюду! Дай бог вывести из дому живых!
— Оберегайте от огня службы, не то огонь перекинется на соседние дома!
— Слава богу хоть ветер унялся! — завыла и запричитала вся улица.
— Дом стоит в стороне, в крайнем случае он один и сгорит! — кричала и гомонила толпа.
Вдруг пронеслась страшная весть: Меценат скончался, тут же вспыхнул пожар, тело старика сгорит.
— Хоть покойника вытащим! — кричал полицейский.
— Куда? Как? Каким образом?
— Туда не пройдешь, все в огне и в дыму!
— Приставьте лестницы к окнам!
— Да, к окнам! Уже перекрытия рушатся, а огонь так и пышет, прямо страх!
— И рвется из окон, как из пекла!
— Ничего не сделаешь, люди! Несчастный уже сгорел, ни костей, ни мяса не осталось!
— Ничего не поделаешь! Кому охота зря погибать!
Пока взволнованная толпа кружила по двору, толклась на одном месте, слуги выволокли тяжелый сундук Лауры и потащили куда-то через три улицы. Лаура, вздыхая, шла следом, потерянная и сломленная… Ее из милости пустила в свой бедный домик незнакомая старушка. Лаура упала на свой сундук и, лукавая комедиантка, принялась так отчаянно рыдать, что у приютившей ее старухи тоже потекли горькие слезы и она начала успокаивать и утешать несчастную девушку.
Дом Мецената со всем имуществом стал жертвой огромного пожара. К утру одни голые, раскаленные стены торчали в небо, а над всем, что рухнуло между стен, поднимался грязный черный дым, из-под которого то там, то сям вырывалось зеленое или красное, как багрец, пламя.
— Все погибло! Все! И мое все сгорело, несчастный я горемыка! — причитал камердир Жорж, обняв свой огромный старый и ободранный, но крепкий деревенский сундук. — Ох, ох, ох! А наш милостивец, наш дорогой благодетель! Голова лопается, сердце вот-вот из груди выскочит! Как же это все приключилось?! И так внезапно! Ох, люди, может, это сон? Тяжкий и страшный сон! Скажите, скажите, что я сплю! Горе мне! Чем я прогневил бога, за что он меня, за что он нас так тяжело карает? Ой-ой! Страх и ужас!
— Не сон это, приятель! Горькая и страшная правда! — отвечали люди, что-то бормотали себе под нос и подозрительно перешептывались.
Вот так закончил свое земное поприще Меценат и благотворитель, председатель общества «Скромность и терпение», занимавший этот пост более десяти лет, снискавший всеобщее уважение и широкую известность.
Ужасный слух, передаваемый из уст в уста, облетел весь город, члены общества толпились возле пожарища, печально вздыхали, подымали глаза к небу, словно в облаках искали блестящий хлебосольный дом Мецената. Лирический поэт Рудимир Бомбардирович-Шайковский, а точнее, Имбрица Шпичек из Воловщины, пришел на пожарище в глубоком трауре, прикладывая платок к бледному лицу и длинному унылому носу, словно утирал слезы. Да и как было не рыдать его голубиному лирическому сердцу? Как не лить слезы лирическим поэтам над могилами великих и высокочтимых мужей? А тем более над страшной участью, постигшей старого Мецената в огне пожара! Однако, откровенно говоря, Имбрица Шпичек из Воловщины не смог выжать ни единой слезы. Он печально прикрыл глаза платком, на котором была изображена греческая муза с лирой, а также полное имя славного поэта, и с болью возгласил:
Члены общества «Скромность и терпение», глубоко тронутые, выразили надежду, что кому, как не ему, знаменитому поэту осчастливить мир «дивным мадригалом» покойному Меценату!
