Музыкант хотел быть резким и грубым с мальчиком, собственно уже юношей, но ощутил прикосновение сына, его теплое дыхание, услышал ласковые, кроткие, смешанные со слезами слова, и что-то в старике дрогнуло, надломилось, словно гора свалилась с плеч, и он молча, растроганно, содрогаясь от сладостной боли в груди, обнял своего Ивицу.
— Да, да! Ты, сынок, мой, а все прочее — чужое, злобное, пакостное и корыстное! Нечего тебе больше скитаться да мытариться! Дома живи! Что знаешь, то знаешь, все на пользу! Свой домишко, хоть и убогий, — своя волюшка! Пусть жалуется господин камердир, пусть ухмыляется наш ненавистник коротыш Каноник! Ты малый добрый, старательный и трудолюбивый! Возьмешься хорошенько за плуг и мотыгу, за грабли и вилы, быстро белая нежная кожа на твоих руках загрубеет и будем работать, будем трудиться, а там что бог даст! Ну-ка, давай поторапливаться, пехом только к утру доберемся, мать бы живую застать! Ох, как же она тебя любит, эта добрая, тихая и ласковая женщина! — Отец прижал голову Ивицы к своей груди, и они так долго молча сидели.
— А вы, тятя, купили в городе лекарство для мамы?
— Эх, лекарство, лекарство! У нас есть свои бабки, да, на горе, и они помочь не в силах! Чего ж тогда заглазно лекарь сможет? Зря только деньги бросать, кабы они были, а их нет! Я вот до тебя в город добрался с коркой хлеба и ломтем сыра в кармане, думал, родич наш камердир подсобит на первый случай, но, правду говоря, придет беда, отворяй ворота… Прогнали и сына, и отца… ну да ладно! — махнул рукой Йожица. — У меня есть еще малость деньжонок, да что толку? Ни туда, ни сюда, сын мой! Страшные и тяжелые времена, в землю не уйдешь — твердая она и холодная, задавит, в небо не улетишь — высоко, а ты не птица. Пощадил бы всевышней мать, а наше дело пропащее!
Тут Ивица вспомнил о тяжелом сундучке, который поставил у запыленных сапог отца возле камня. «Что же все-таки может в нем быть?» — спрашивал он себя, уставившись на него, словно ждал ответа. И вдруг заметил ключик, висевший на цепочке. Ключик и цепочка горели на солнце, как золотые. Он быстро нагнулся, поднял ларец и стал искать, куда вставляется ключик.
— Тятя, ну-ка, помогите! Как эта чертовщина открывается…
— Ну, отомкнем, а дальше что? — уже мягче сказал Йожица, разглядывая странный блестящий ключик. — Что ж, поглядим!
Сын подал отцу сундучок, и тот чуть не уронил его на землю.
— Чем же он набит? Тяжелый, как камень, — бормотал музыкант, осматривая диковину со всех сторон в поисках отверстия, куда можно было бы вставить ключик. — Гм, гм… Гм, гм… — размышлял Йожица, лицо у него понемногу прояснилось, он снял шапку, опустил шкатулку на землю и углубился в эту загадку. После долгого раздумья он начал трогать ключиком блестящие шляпки из желтой меди, шедшие по верхнему коньку шкатулки. Когда он ключиком прижал одну из них, раздался щелчок, словно шляпка вошла в ключ. Тут же подскочили и все другие шляпки.
— А, что-то получается! Разгадаем загадку! — обрадовался Йожица.
Но дальше дело не пошло. Ларец оставался запертым, как и прежде.
— Поверните, тятя, ключ направо или налево, посмотрим, — предложил сын.
Йожица послушался, повернул ключ направо, и шляпки возвратились на свои места, а в ключе снова что-то щелкнуло. Музыкант увидел, что они ничего не добились.
— Погоди, потерпи, Ивица, сейчас мы ее откроем! — И музыкант прижал ключик к первой шляпке. Шляпка вошла в ключ, остальные выскочили. Теперь Йожица повернул ключ налево: шляпки вернулись на свои места, но та, что была в ключе, там и осталась. Сундучок открылся. Йожица заглянул в него и удивился:
— Что-то в бумагу завернуто, не поймешь. А, я видел такие у покойного газды Медонича, когда он отпирал свой кованый сундук! Сынок, да ведь это деньги! Ты богач!
— Как покойного? Вы не оговорились, тятя?
— Нет, не оговорился! И богатеи умирают, милок! Так уж мир устроен. Но об этом после.
Отец и сын быстро развернули один сверток, из него, блеснув, посыпались серебряные монеты, чуть не ослепившие бедного музыканта.
— Откуда у тебя такие деньги, сынок? — затрясся музыкант.
— Разве вы не видели, когда я уходил из дома Мецената, Лаура сунула мне в руки эту диковину? — покраснел сын.
— Лаура! — внимательно поглядел музыкант на сына. — Так эту женщину звать Лаура? Чудное имя!
— А теперь, тятя, давайте вернемся в город и купим лекарство для матери. Сами видите, у нас, слава богу, деньги есть, даже не знаем сколько!
— Да как же мы купим лекарство? Прежде лекарь должен осмотреть, рецепт написать, а потом только можно купить лекарство.
— Конечно! Мы вернемся в город, найдем лекаря, вы расскажете о болезни матери, и он напишет рецепт.
— Ну, да! Можно и так, но тогда надо снова натягивать эти колодки! — показал Йожица на сапоги, поднял шапку, надел ее, опустился на камень и с большим трудом стал обувать свои грубые, пересохшие сапоги. Пот лил с него ручьями, пока он натягивал их на ноги. Потом он вытащил из мешка трубку, раскурил ее, чмокнул губами.
