Шар луны, почти полной, наглой как ухмыляющаяся кошачья морда, незаметно поднимался из-за гряды невысоких дюн все выше и выше. Ева загляделась на него - луна сухо шелестела, позванивала ледяными звоночками, слишком знакомо, чтобы можно было не узнать. Движение луны так незаметно, что Еве поневоле вспоминалась Зенонова стрела. Движения нет, оно лишь сумма состояний покоя. Стрела вовсе не летит, и быстроногий Ахилл никогда не догонит медлительной черепахи. И неужели все бесполезно?..
- Движения нет, движение - ничто, и лишь Вечность - все. Ведь столь много достойных человеков, чтящих Вечность, вспомни, сколько их охотилось за бессмертием, столько киновари переведено даосами на бесконечно длящие жизнь пилюли, столько поисков горы Куньлунь, столько умерщвлено людей рыжих и веснушчатых и запечатано в меду, чтобы они стали снадобьем бессмертия. Разве все алкавшие бессмертия были глупы или ничтожны? Разве дураком был царственный Ши-Хуанди, снаряжавший корабли на поиски далеких островов, где росли дарующие бессмертие плоды? Сколько молитв и просьб вознесено богам…
- Боги всегда стремились к людям - отчего? Не оттого ли, что имеющим начало и конец, претерпевающим метаморфоз, подобно бабочкам и гусеницам, ведомо то, чего не знает ни одно божество и никогда не будет знать - ценность хрупкости, красота конца и начала, величие смерти и радость рождения. И счастье следовать пути, выводящего в конце концов из круговерти - туда, где нет Вечности.
- Послушай меня, Царь…
Ева очнулась - полено выпало и больно ударило по большому пальцу ноги. Видно, совсем растерялась та, что говорила с ней, раз решилась назвать ее так.
- Чем привлекательна застывшая одноглазая Вечность, которую ты так расхваливаешь? - весело закричала Ева. Ее голос полетел над шуршащим песком как песня - и певучим эхом откликнулась пустыня.
Поленница высилась под бессильной луной и загадочно молчащими звездами - пирамида, ждущая своего фараона. Положенный на ее верх, Адам напомнил Еве надгробия в холодных звенящих готических собора, мраморные изваяния рыцарей и королей. В тех соборах нет сонной неподвижной Вечности, подумала Ева. В них поющий далью, бесконечной зазвездной далью путь, в них восхождение на невидимые Джомолунгмы…
Руки Адама были сложены на груди и им так не хватало меча. Или лютни. Или любого другого оружия, с которым странник мог выйти на бой с Вечностью.
Ева вынула из сумки письмо, шершавая желтоватая бумага обожгла ее пальцы. Как и день назад, когда она нашла его. Письмо Адама.
Он наверняка писал его теми старыми синевато-черными чернилами, которые нашел у нее в шкафу. И стальным пером с тремя золотистыми зигзагами - тоже старым. 19 век. Адам не стал бы писать такое письмо обычной шариковой ручкой.
В письме не было ничего особенного. Просто слова о любви. Что может быть банальнее слов о любви в письме умирающего, сказали бы девять из десяти прочитавших. Странно было лишь то, что она нашла письмо только теперь. Ева готова была поклясться, что его уголок не торчал из-за пазухи Адама, когда ранее она сидела подле его неподвижного тела. Впрочем, клятвы ничего не доказывали бы. Она получила письмо тогда, когда было нужно - это Ева поняла сразу. И вложила письмо в руки Адама, как вкладывают воину в руки меч.
Когда-то невообразимо давно меч был у Царя, а Гонитель онагров, верный друг его, сражался палицей. Когда-то невообразимо давно они делили ночную пустыню, засыпая рядом у дышащего теплом походного костра, и один, просыпаясь в ночи, заботливо натягивал полу плаща на плечи второго, если видел, что плащ сполз. И не тем ли же движением Адам обнимал ее, когда умер Марлоу, когда не было пищи и отчаяние придавило ее? Есть любовь к другу, не менее жаркая и крепкая, нежели любовь к мужу или жене.
И сплетение их с Адамом тел в страстной любовной битве - не было ли оно столь же жарким, как веселая радость сражения, когда Царь и Гонитель онагров бились плечом к плечу с чудовищем, что хранило ливанские кедры?
Любовь. То, чего она, оказывается, никогда не ценила. Вернее, не брала на себя смелость верить в любовь к ней Адама, а более того - в свою любовь к нему. Да полно, брала ли она теперь на себя смелость верить хоть во что-то? Даже в той одержимой гонке за бессмертием, когда Царь преодолевал миры и пространства, было больше целеустремленности…
- А мне, мне возможно что-то переменить? Пересновать нити, как ты говоришь.
Старая Харуна внимательно смотрит на нее, светло-карие с золотистыми искорками глаза ее сейчас пусты, немы и печальны.
- А ты хочешь этого?
- Я хочу сперва узнать, возможно ли это.
- Если ты задаешь вопрос так - то ответ будет: невозможно.
…Билаль выжидательно смотрит на Еву, которая застыла у дровяного ложа, потом поднимает голову на острую синюю звезду, которая, споря с луной, сияет ясно и прямо будто удар копья, из самого черного ночного зенита.
