- Ирен-сан, Ирен-сан, проснитесь! - доктор Мацумото тормошил ее. Ирен вскочила, осознав, что должно было произойти что-то из ряда вон, чтобы доктор самолично заявился к ним в дом и сам разбудил ее.
- Рокувуду-сэнсэй, - так доктор всегда обращался к Джастину, переиначивая фамилию “Локвуд” на японский манер, - говорил со мной сегодня. А потом он отправился говорить с… - Мацумото запнулся, видимо, выбирая слова, - с Фудживарой Канэёши.
Не решился назвать Соджи его настоящим именем, подумала Ирен с легким презрением. Вид у доктора был и вправду обеспокоенный.
- Идемте, - бросила она.
- Я всегда поддерживал бакуфу, - вполголоса говорил доктор, едва поспевая за ее быстрыми шагами. Дальше он сбивчиво говорил что-то о своей дружбе с Меердевортом, о беседах с Джеймсом Доннелом, ее, Ирен, приемным отцом. Мацумото перескакивал с предмета на предмет, говорил о каком-то “сэнсэе”, чье раненое плечо он лечил. “Рана от пули - совсем иное дело, чем рана от меча. Очень разные повреждения кожи и мышц, требуют разного лечения…”
- Теперь страна будет открыта, и все те болезни, от которых мы были защищены изоляцией, сейчас могут нахлынуть на Японию со всех сторон. Врачи теперь - очень ценный ресурс. Осмелюсь сказать - ресурс, не принадлежащий самим себе, - продолжал Мацумото озабоченно. Ирен остановилась, внезапно осознав - доктор вовсе не был трусом, каким она его считала. Просто он рассматривал себя как нечто необходимое своей стране, он берег себя как нечто, способное принести пользу. И в этом не было ни капли самолюбования или эгоизма - во время работы доктор был деловит и собран, и ни разу не попытался выказать перед пациентами то высокомерие ученого перед неучами, какое она частенько наблюдала у европейских врачей.
- Я обожду вас здесь, - сказал Мацумото, когда они пришли к его лечебнице. - Если увидите мою племянницу - не сочтите за труд передать ей, что она мне очень нужна в лечебнице, - он растерянно улыбнулся и сказал совсем другим домашним тоном: - Ушла вот с утра, собиралась потом поискать кое-какие травы, и что-то задержалась.
***
Окита
Несмотря ни на что, он ощущал себя странно легким и бодрым, особенно с утра. Ночи бывали тяжелы, ночью его иногда мучили приступы, сильно лихорадило. Порой словно тысячи щупальцев жуткого жестокого существа скручивали каждое мышечное волокно, каждый нерв.
В проблесках сознания он ощущал прикосновение холодной влажной ткани ко лбу, слышал ласковые слова, но не воспринимал их смысла. Потом снова клубящийся кошмар, невероятно реальный и вещественный - лица, возникающие в бурлящей серой мгле, лица его друзей, превращающиеся в демонские хари. Эти хари вцеплялись зубами в его тело и рвали его плоть. Он растворялся в море ужаса, горло сводило судорогой, он почти не мог дышать.
Из этого ужаса его вытаскивали ее руки, маленькие, прохладные и решительные. Он перехватывал эти руки, комкая тонкие пальцы, он не знал, вслух ли молил ее о помощи или мольба звучала только в его изнуренном ужасом и болью мозгу. Но тьма… нет, не исчезала, но уже не источала того беспримерного ужаса, который парализовал волю и разум. Оставалась только боль. А с болью справляться он уже давно научился. Только бы не исчезали эти тонкие руки. В самый темный час ночи он проваливался в небытие, спасительная теплая тишина поглощала и его, и ту, которая помогала ему справляться с приступом.
А вот утром… Он просыпался и смотрел на ее лицо. Высшее воплощение покоя. Она умела отпускать страх и отдаваться сну так же безоглядно, как… как отдавалась ему. И утром он часто не мог справиться с глупой ревностью к сну и будил ее, легонько проводя пальцем по скуле, к разомкнувшимся во сне губам, щекоча их уголки. Иногда она, не просыпаясь, накрывала его руку своей и продолжала спать, прижав его ладонь к своей щеке. А иногда, желая подразнить, притворно сердито поворачивалась на другой бок, оборачивая, однако, его руку вокруг своей талии и прижимаясь ягодицами к его паху…
Утрами ему казалось, что смерть отступила. Особенно когда ей пора была уходить, и он смотрел вслед легкой фигурке, скрывающейся в темной зелени, и думал о том, что сегодня вечером она снова придет. И снова будут ласковые руки, плавно и преувеличенно осторожно ставящие на циновку поднос с чаем. Будет смех и разговор ни о чем и обо всем, перескакивая с предмета на предмет, бездумный как бывает только в детстве.
- А ты помнишь?.. - она села рядом, изящно подобрав полу. - Помнишь, как мы удрали на луг? И там ты мне рассказывал про Лунного зайца, что-то жуткое.
- Про Лунную госпожу, - поправил Соджи, улыбаясь. Все она прекрасно помнит, просто притворяется. Когда она лжет, от нее начинает пахнуть медом. А может, ему это только кажется.
- Расскажи еще! А если бы она встретилась тебе сейчас, ты бы ее прогнал?
- А знаешь, я однажды с ней встречался, - он замолчал, вспомнив холодные киотские улицы и крупный мокрый снег, хлопья снега. На таком снегу очень хорошо заметна кровь… - А может, это мне приснилось…
