Аластор сопровождает меня к палате Кендалл поздно вечером. Юджин ушел полчаса назад, и она, скорее всего, уже уснула. Поэтому я смогу войти и просто посмотреть на нее. Мне даже не нужно говорить с ней – не хочу нарушать ее покой. Мне достаточно просто увидеть.
Даже не представляю, что она пережила. И буду испытывать вину за это до конца своих дней.
Моя бедная девочка…
Скорей бы ее выписали, и она бы вернулась к нормальной жизни. А я… Не знаю, смогу ли. Трое людей пострадали по моей вине. И двое из них не выжили.
Я стискиваю зубы и обхватываю ребра, упираясь свободной ладонью в дверь палаты Кендалл.
– Тебе не стоило идти сюда сейчас, – говорит Аластор.
– А мне плевать, что ты думаешь. Что ты вообще здесь делаешь? – разворачиваюсь к нему лицом. – Как ты мог допустить, чтобы эти гребаные журналисты прорвались на территорию клиники? Как мог допустить, чтобы Скайлар похитила Кендалл с твоей же гребаной парковки? Какого черта не уберег ее? Ты обещал. Ты клялся мне, что с Кендалл все будет в порядке. Что со Скай все будет в порядке. И где они обе сейчас?!
– Кендалл связалась не с теми людьми, Бостон. И ты сам это прекрасно знаешь. Не вини в этом меня, – спокойно отвечает Аластор, но в его голосе чувствуется сожаление. – А Скайлар сделала неправильный выбор. Я пытался ее переубедить, но…
– О чем ты? – я на пределе. Моему терпению приходит конец. Как он может быть таким спокойным, говоря о погибшей беременной Скайлар?
– Я не имел права сообщать тебе заранее.
– Аластор… – я ворочаю шеей в знак предупреждения, что скоро сорвусь. Хруст позвонков нарушает наколенную паузу.
– В тот день, когда Скайлар… – Аластор подбирает слова, и меня это раздражает. – Сделала, что сделала…
– Говори, мать твою! – я хватаю его, своего друга, за горло и придавливаю к стене.
Не знаю, откуда во мне силы. Не знаю, почему он не сопротивляется. Не знаю, почему я это делаю. Но я так зол, что мозг разрывается от пульсаций. Ему тесно в черепной коробке. Мне тесно в своем теле. Меня рвет наружу. Мне хочется выплеснуть эту боль.
– Скайлар сделала аборт. Она уже не была беременна, когда погибла. Она приняла это решение раньше. И я не мог сообщить тебе. Врачебная этика. Я давал клятву. И в тот день… Она выглядела нормальной. Отрешенной слегка, но нормальной. Как обычно. Я думал, она уехала. Но когда Кендалл не села в машину к моему водителю, я понял, что ее перехватили. А на частную парковку доступ имела в тот момент только Скайлар.
Аластор продолжал говорить.
Говорил, говорил. Говорил. Нес какую-то чушь. Слова. Они уже не имели смысла. Все важное я уже услышал. А дальше – шум.
Скайлар ведь хотела этого ребенка.
Хотела ведь?
Семью. Детей. Большой дом и счастье.
– Она не хотела его без тебя, – голос Аластора просачивается в мои мысли. – Бостон. Я же видел. Я говорил с ней. В сознании Скай был закреплен определенный устой. Ее так воспитывали. Ты предложил ей иное развитие событий. Она не смогла это принять. Это не твоя вина. У нее в голове был шаблон. Единственный верный. Правильный. Классический. Она не могла следовать другому. Если бы я начал работать с ней раньше, я бы… Не знаю. Не хочу говорить, что я бы смог все предотвратить. Скайлар была очень скрытной. И…
– Хватит, – отрезаю я. – Иди к черту.
Убираю от него свои руки и прислоняю ладони к двери в палату Кендалл. Упираюсь в нее и лбом. На минуту закрываю глаза.
Я ведь думал, что все решил. Надеялся, что успокоил Скай. Как же я ошибался.
– Бостон, она сейчас в плохом состоянии. И физически, и морально. Ты должен это понимать. Авария, еще и то видео… Скандал до сих пор не утихает. Кендалл сломана, Бостон. Не стоит сейчас беспокои…
– Заткнись! – рявкаю. – Я не идиот. И не собираюсь беспокоить ее. Я хочу… – мой голос дрожит. – Успокоить свою душу. Хотя бы немного. Мне нужно просто взглянуть на нее. Всего на минуту. Одну минуту, и я уйду. Она даже не почувствует моего присутствия. А мне этого хватит, чтобы завтра снова открыть глаза. Понимаешь? Я буду знать, что не потерял ее.
Аластор молчит. Он все понимает. Да даже если бы и не понимал, он бы все равно не смог меня удержать.
Делаю вдох и распахиваю дверь палаты. Вхожу в темную комнату и вижу ее, мою девочку, мою Кендалл, лежащую у окна на больничной койке. Она по пояс накрыта одеялом. Лицо повернуто к окну. Я вижу, как вздымается от дыхания ее грудь.
О боги.
Я сам не заметил, как все это время не дышал. И теперь выдохнул, словно избавившись от груза на сердце. Будто выпустив наружу пламя, пожирающее меня изнутри.
Глаза щиплет, я протираю их и ступаю ближе, но ее слабый голос заставляет меня остановиться возле двери:
– Уходи.
– Конфетка, это я, Бостон, – мой голос надламывается. Я едва шепчу.
– Уходи. Я не хочу тебя больше видеть.
Она прогоняет меня. Пусть. Пусть ругает самыми гнусными словами. Только пусть продолжает говорить.
– Кендалл… – хочу сделать шаг, но она резко поворачивает голову.
– Не приближайся ко мне! Не подходи!
Я не могу разглядеть в темноте ее лица, но по голосу слышно, что она плачет.
