После этих слов все узники одновременно повернулись в сторону, явно увидев что-то или кого-то представлявшего опасность для их гостя. Витя услышал немецкую речь, по интонации соответствовавшую ругательству. Он наткнулся взглядом на охранника, пристально смотревшего на него и уже сбрасывавшего с плеча карабин. Глаза мальчика вспыхнули от страха.
– Беги, не стой! – снова крикнул кто-то из пленных, когда немецкий солдат положил руку на затвор и клацнул им, не то запугивая ребенка, не то уже собираясь открывать по нему огонь.
– Сволочь! – громко заорал хриплый простуженный голос из толпы узников концлагеря, которых становилось все больше в этот момент возле ограды.
Они спешно, хромая и спотыкаясь, подтягивались к месту общего стихийного сбора, где их товарищи криками подгоняли Витю и отвлекали внимание стражника, посылая в его адрес проклятия. Мальчик рванул с места что было сил, имевшихся в его ослабленном голодом организме. Он бежал, не разбирая пути, не видя кустов, за которыми его должны были ждать товарищи. Он перестал слышать голоса узников, начавших митинговать в его поддержку и готовых отдать собственные жизни за жизнь одного маленького человечка, продемонстрировавшего им настоящую грань смелости и отваги. Витя бежал, цепляя краями брюк и куртки ветки кустарника и молодых побегов. До заветного укрытия оставалось всего ничего, когда позади резко хлопнул выстрел. Не чувствуя собственного тела, он ввалился в уже густо покрытые зеленью кусты, проскочил сквозь них и стал метаться в поисках своих друзей, которых не находил.
На некоторое мгновение он пришел в себя и повернулся в сторону лагеря, откуда все еще доносились крики и брань. Вдоль ограды бежали несколько вооруженных солдат. А узники стремительно удалялись вглубь территории лагеря, видимо уже убедившись, что навестивший их ребенок смог уйти на безопасное расстояние. Витя растерянно метался по кустам, пытаясь найти своих товарищей. Но ни того, ни другого нигде не было. Он прекрасно помнил то место, где оставил их. Там все еще виднелась вытоптанная ребятами трава. Поняв, что те покинули укрытие, испугавшись появления в поле зрения солдата-охранника, мальчик немедленно побежал по пути возможного отхода своих друзей, надеясь настичь их где-то по дороге.
– Попался! – взревел из кустов чей-то голос, и ворот Витиной куртки схватила и резко дернула на себя чья-то сильная рука.
Ребенок повернулся, повиснув в цепком захвате, и понял, что очутился в руках местного старосты, напоминавшего своим видом и прежде всего поведением того самого бородача, что был фашистским прислужником в Мценске. Того самого бывшего торговца, что был повинен в смерти Витиной матери.
– Как я вас всех мценских ненавижу! – прорычал староста, сжимая в руках за грудки худенькое тельце мальчика.
Он впился злобным, хищническим взором в ребенка, показывая только одно желание – растерзать! Ноздри старосты вздувались, глаза наливались кровью, лицо багровело, щетина бороды и усов топорщилась. Он, казалось, хотел уничтожить взглядом попавшегося в его звериные лапы мальчика. Витя повис в его руках, обмяк и превратился в полуживого ягненка, приготовившегося принять свою участь. Горячее дыхание старосты обдавало его лицо зловонным запахом самогона и чеснока. Бешеные глаза парализовали волю ребенка. Но это длилось лишь мгновение. Пойманный маленький зверек в доли секунды превратился в отчаянного бойца, не собиравшегося покорно встречать свою погибель. Перед взглядом мальчика промелькнуло ненавистное ему лицо бородача, погубившего его близких, которому он желал лишь мученической смерти. Витя начал бешено брыкаться, стараясь как можно сильнее ударить старосту. Взрослый и сильный мужчина от неожиданности отшатнулся назад, замешкался, растерялся. Он ослабил хватку, чем непременно воспользовался мальчик и вырвался из его рук, но не побежал, а лишь мгновенно сгруппировался для отчаянного броска на обидчика, собираясь вести схватку до смерти.
Едва оказавшись вне захвата старосты и уже изготовившись для решительной атаки, Витя вдруг опешил, увидев, как на его соперника сзади навалилась его собственная жена. Женщина одной рукой схватила мужа за ворот куртки, дернула на себя, лишив его равновесия, а другой рукой, в которой держала большого размера половую тряпку, стала бить его, приговаривая и крича:
– Холуй немецкий! Ребенок-то чем тебе помешал? Нашел с кем воевать, окаянный!
Она неистово била мужа сжимаемой в руке тряпкой, продолжая кричать на него отборной бранью, слова которой чередовались с ненавистью к его прислужничеству фашистам.
– Иди, малый, иди с Богом! Не тронет он тебя больше! – женщина смотрела на Витю и говорила, через слово сдувая спадавшие на лицо растрепанные волосы.
Староста полулежал у нее в ногах, обезумевшими глазами глядя на жену и никак не решаясь подняться, сраженный последствиями алкогольного угара и унизительным избиением выступившей в защиту ребенка женщины.
