Кэрол ясно дала понять, что некоторые пациенты в вегетативном состоянии лишь кажутся таковыми, они могут быть полностью осведомлены о мире вокруг них и способны генерировать последовательные реакции, если дать им соответствующие инструкции. Допустимо ли назвать это особое состояние серой зоной? Может быть… а может, и нет. Что, если запертая в неподвижном теле личность иногда бодрствует и понимает, что происходит вокруг, а иногда ничего не осознает? Ответа у нас не имелось. Однако мы то и дело возвращались к «строительным блокам» познания, к той критической массе мерцающих, непостоянных нейронных связей, которые у определенных пациентов иногда включаются, будто бы неутомимо прокладывая новые пути в умирающем мозге.
Все это время я поддерживал связь с Филом, братом Морин, иногда мы вместе ходили на концерты. Каждый раз, когда мы встречались, он сообщал, что состояние Морин не изменилось.
В 2007 году мы с Филом поехали на концерт группы Waterboys в Кембридже. Поездка получилась особенно горькой. Альбом, который принес группе их первый большой всплеск популярности, «Fisherman’s Blues», вышел в тот год, когда мы с Морин познакомились. Я будто слышал музыку нашей романтической страсти и непростой совместной жизни.
Примерно тогда же я получил письмо от Филиппа, отца Морин. Он сообщал, что ее лечащий врач согласился провести экспериментальное исследование седативного «Золпидема» (препарата, также известного как «Амбиен»), который использовали чаще всего для лечения бессонницы. В 2000 году в журнале «South African Medical Journal» был описан случай с молодым человеком, «проснувшимся» через полчаса после того, как ему ввели «Золпидем», хотя три года до того находился в вегетативном состоянии. Филипп дал препарат Морин, и ее врач утверждал, что она отреагировала положительно: «Ее мимика теперь менее напряжена, и она, кажется, лучше осознает реальность», – сказал врач.
Филипп был менее оптимистичен: «Я не смог убедить его [доктора Морин], что движения рук, которые он наблюдал, и сжимание руки/пальцев – все это Морин и так делает постоянно, без особых инструкций или просьб».
Отец Морин был ученым, и я доверял его суждениям. Лечащий врач Морин видел ее лишь раз в неделю, тогда как Филипп проводил с дочерью больше времени и мог собрать более достоверную информацию, наблюдая за ней ежедневно.
Я попросил Филиппа прислать мне видеозаписи Морин до и после принятия указанного препарата. Вскоре в моем почтовом ящике появились две видеокассеты: тоже своего рода научное исследование – только не в лаборатории, а в реальной жизни. Я вставил первую ленту в видеомагнитофон. На экране появилась Морин, женщина, которую я когда-то любил. Судя по всему, заботились о ней хорошо. Наверняка делали массажи и регулярно приводили в порядок. Я не заметил последствий спастичности – скованности мышц, внешне Морин почти не изменилась. Ее каштановые локоны казались такими же непослушными, хоть и были подстрижены чуть короче, чем раньше, прелестное лицо, на котором всегда сияла улыбка, было гладким, без морщин.
Я внимательно посмотрел обе видеокассеты, а потом пересмотрел их снова. И еще раз. Я пытался найти разницу в записях – и не мог. Как бы ни хотелось мне увидеть улучшения в состоянии Морин после использования нового лекарства, я ничего не обнаружил.
Тогда я отправил по электронной почте письма Филу и лечащему врачу Морин. Вот что я написал: «Я долго просматривал видеозаписи, а также изучил подробное описание состояния Морин. Результаты отнюдь не обнадеживают. Сообщения об использовании «Золпидема», полученные от других медиков, также в подавляющем большинстве разочаровывают. Наблюдаемые реакции пациентов по большей части являются весьма незначительными и временными».
Прошло десять лет; похоже, я тогда был прав, сохраняя присущий англичанам консерватизм. Случай с пациентом в Южной Африке привел к бесчисленным клиническим испытаниям «Золпидема», однако лишь немногие из них положительно сказались на самочувствии пациентов в вегетативном состоянии. Недавнее комплексное исследование, проведенное моим другом и коллегой Стивеном Лорейсом в Льеже, в Бельгии, не показало улучшения ни у одного из шестидесяти пациентов с нарушениями сознания.
Когда я встретил Фила, он заговорил о моем интервью на Би-би-си после публикации результатов нашего «теннисного» эксперимента. «Представляю, каково тебе пришлось!» – посочувствовал он.
Я ответил, что привык к вниманию журналистов и считал важным рассказывать людям о состоянии пациентов с таким же диагнозом, как у Морин. Фил меня поблагодарил, и на том все кончилось. Однако я не раз мысленно возвращался к нашему с ним разговору. Быть может, изучая серую зону, я пытался помириться с Морин? Получить ее прощение? Неужели все эти годы меня вело вперед ощущение незавершенности наших отношений?
