Как ни печально, мы не смогли открыто объявить даже родным Кэрол о результатах наших изысканий. Когда мы обращались в комитет по этике, чтобы провести исследование, мы и не думали, что действительно докажем присутствие сознания у пациента в вегетативном состоянии. А если и докажем, то что станем делать потом. Комитет по этике должен одобрить любые, пусть самые небольшие, изменения в протоколе, например количество сканирований одного пациента. А перед нами стояла гораздо более сложная задача, нежели изменение протокола, – мы очутились в совершенно новой реальности! Принцип, лежащий в основе требований комитета, конечно же верный, однако в то время я не мог оценить его по достоинству. Каждое исследование всегда предварительно изучается беспристрастным комитетом по этике самым тщательным образом – это всем известно и не вызывает нареканий. А теперь представьте: мы сообщаем матери Кэрол, что ее дочь осознает реальность, и пожилая женщина в отчаянии совершает самоубийство! А муж Кэрол в гневе убивает водителя одной из машин, сбивших его жену. Конечно, подобные сценарии слишком драматичны и маловероятны, но если они все же осуществятся, кто за это ответит? Вероятнее всего, отношение родственников к Кэрол изменится, однако последствия этого также необходимо тщательно заранее продумать. Кроме того, поймут ли близкие, что сам факт того, что Кэрол осознает реальность, отнюдь не повышает шансы на ее выздоровление? Не дадим ли мы им ложную надежду? Поймут ли они, что, хоть мы и установили контакт с Кэрол, сделать больше ничего не можем? Мы не открыли новый способ излечения Кэрол и не получили возможности регулярно с ней общаться.
Итак, ни о чем из вышеперечисленного мы заранее не подумали и не составили план действий, ведь никто не знал, отыщется ли пациент в вегетативном состоянии, чей мозг будет реагировать на наши просьбы.
В конце концов, решения принимал не я. Я всего лишь формулировал вопросы и разрабатывал эксперименты. Наш этический протокол позволял сканировать пациента, но ни словом не упомянул о том, что мы скажем его семье. Будущее лечение Кэрол находилось в ведении других специалистов, и у меня не имелось никаких полномочий вмешиваться. Если родственники Кэрол и могли получить какие-то сведения, то лишь от лечащего врача, а он в данном случае решил им не сообщать о результатах сканирования, полагая, что на состоянии пациентки это никак не скажется. Наверное, он посчитал, что семье Кэрол будет тяжелее видеть ее, зная, что она в сознании, чем думать, будто она ничего не осознает и не чувствует. А может, испугался последствий, которые неминуемо повлекло бы за собой такое решение. Ведь куда важнее следить, чтобы состояние Кэрол не изменилось в худшую сторону. Я был с этим не согласен. Мне вспомнились Кейт и Дебби – когда их семьи узнали о положительных результатах сканирования, состояние обеих пациенток улучшилось. Может, Кэрол тоже испытала бы нечто похожее? Однако случаев с Кейт и Дебби оказалось недостаточно, чтобы убедить лечащего врача Кэрол. Думать об этом было очень тяжело.
Тем не менее после случая с Кэрол я заинтересовался сложностями этического характера и правовыми вопросами, возникающими при работе с такими уникальными пациентами, и решил обратиться к специалистам по этике, которые понимали всю сложность ситуации. Вот и все, что я мог сделать в попытке избежать подобного конфликта в будущем. Кэрол же вернулась в родной город, и больше я ее не видел. Не было смысла – мы
В сентябре 2006 года в журнале Science вышла короткая статья с описанием нашего эксперимента и его результатов, вызвав целую бурю в СМИ: журналисты писали о «вегетативной пациентке, которая оказалась в сознании, запертая в своем теле». Однако Кэрол так и осталась анонимной героиней этой истории. Что вызвало удивление и недоверие читателей. Мы сумели вступить в контакт с мыслящим человеком. С человеком, который мог мысленно играть в теннис и перемещаться по знакомому дому. Я был уверен, что Кэрол помнила прошлое и могла воображать будущее. Она надеялась и мечтала.
