Фон Бенкендорф был рад, что его назначили комендантом. Майор решил руководить городом по-своему. Строгость, но разумная. Наказание, но справедливое. Не исключается и террор, но последний должен быть направлен не против всего населения без разбора, а против отдельных лиц, не подчиняющихся приказам немецкого командования. В глубине души фон Бенкендорф рассчитывал на то, что рано или поздно немцы уйдут из России, оставив себе Украину и Прибалтику. Будет создано новое русское правительство, в котором займут достойное место потомки старинных дворянских родов. И он, фон Бенкендорф, как подлинный государственный деятель, уже зарекомендовавший себя, в первую очередь получит министерский портфель!.. Немец, рожденный в России, он будет приносить пользу фатерланду, являясь российским чиновником. Так было в начале этого века и раньше, чуть ли не с петровских времен! Бенкендорф верил в то, что история повторяется!..
Убийство Крафта вывело майора из равновесия; он почувствовал, что теории теориями, а меры необходимо принять быстрые и решительные. Проезжая снова по городу, Бенкендорф с тайным удовлетворением отметил, что Гребер уже сделал все от него зависящее, чтобы вступление немецких войск в Любимово произвело достаточно сильное впечатление на местных жителей. Собственно, для солдат не требовалось даже особого приказа. Они вели себя обычно, точно так же, как и в прочих оккупированных населенных пунктах. Они взламывали двери, разбивали прикладами окна и врывались в дома. Тащили целыми узлами награбленные вещи и стреляли в собак, раздражавших их отчаянным воем и лаем. Избивали людей, которые недостаточно быстро отдавали то, что они желали иметь. Над каким-то домом уже плясало пламя и клубился черный дым. Трещали заборы и кусты, которые немцы ломали и вырубали, прежде чем вселиться в хату. Они любили, чтобы вокруг было открытое пространство, где никто не сможет спрятаться. Пронзительно кричала женщина, и слышался громкий хохот немцев. Время от времени отрывисто щелкали пистолетные и автоматные выстрелы.
Роль лейтенанта Гребера сводилась к тому, что он вносил в эту методическую и привычную для солдат работу элемент азарта и острого возбуждения. Голос его звенел, смех был истерическим, глаза сверкали. Как бешеный, он носился по улице, подбодрял подчиненных, отпускал циничные шутки, все больше взвинчивая себя и окружающих, и наконец вбежал в какой-то дом, где отыскал испуганную, забившуюся за печку совсем еще юную девушку, почти подростка лет пятнадцати. Из этого дома спустя несколько минут донесся душераздирающий, отчаянный вопль, затем раздались несколько выстрелов, и на крыльце появился Гребер, бледный, с дрожащими руками и полуоткрытыми мокрыми губами… Увидев его из машины, фон Бенкендорф брезгливо пробормотал:
— Садист! — Но, вспомнив убитого Крафта, нахмурился. Что ж, для начале, неплохо! Пусть сразу почувствуют, с кем имеют дело. С немцами шутить нельзя!
К вечеру разгул пьяных солдат начал стихать. Над бывшим зданием горсовета неподвижно повис огромный кроваво-алый флаг с похожей на паука свастикой в белом круге. И то, что даже цвет флага оказался краденым, было вполне закономерно! Жители смотрели на него с таким же молчаливым, угрюмым негодованием, с каким встречали фашистов, грабивших их с утра.
Когда стемнело, фон Бенкендорф вошел в комнату на нижнем этаже, освещенную теперь походным электрическим фонарем, питающимся от аккумулятора, разделся и залез в резиновую ванну, приготовленную денщиком, пожилым, молчаливым Паулем Крузе. Он долго плескался в теплой, пахнущей хвоей воде, затем с удовольствием облачился в подогретое, скользкое шелковое белье и накинул мундир.
Крузе где-то раздобыл круглый полированный стол, несколько мягких стульев и широкую деревянную кровать с периной, которую уже накрыл белоснежной, накрахмаленной простыней. Но Бенкендорфу не хотелось спать. По его знаку Крузе вынул из чемодана бутылку французского коньяку, рюмку на длинной ножке, и майор медленно, смакуя, выпил обжигающую жидкость. После этого он застегнул мундир и в сопровождении Крузе отправился на второй этаж, где гремели мебелью солдаты, приводя в порядок помещение комендатуры.
В коридоре ему встретился Гребер, который шел, засунув руки в карманы, в расстегнутом френче и без фуражки. Потянув воздух, майор определил, что лейтенант находится в игривом и легкомысленном настроении, следовательно, с ним можно, пока он не заснет, поговорить, потому что в пьяном виде Гребер, как правило, был благодушен и утрачивал подозрительность.
— Как дела, лейтенант? — спросил фон Бенкендорф. — В городе все спокойно? Вы позаботились об охране комендатуры?
— Послушайте, майор! — обрадовался Гребер, не отвечая на вопрос. — Как здорово, что я вас встретил. Это по вашей части!
— Что вы имеете в виду?
— Недавно сюда явился мужик в длинном платье, которое волочилось по полу, и заявил, что он священник и просит позволения отслужить завтра обедню по случаю воскресного дня…
— Где он? — оживился майор.
