Шофер остановил машину; офицеры, разминая ноги, вышли на улицу. Дождь прекратился. Было холодно и сыро. Солнце взошло, но не показывалось, закрытое тучами. На площади не было ни души.
Гребер подошел к одноэтажному деревянному дому с закрытыми ставнями и ударил ногой в дверь.
Майор снова сел в автомобиль и похлопал по плечу шофера. Он был рад, что остался, наконец, один. Бенкендорф давно заметил над крышами кирпичную трубу. Он велел шоферу ехать на завод. Плутая в узких переулках и распугивая гудками ошалевших от выстрелов кур, они выбрались к реке. Майор увидел широкую, окаймленную деревьями аллею, которая вела к заводским воротам.
Ворота были распахнуты, во дворе толпились немецкие солдаты. Слышались трескотня автоматов, крики и отрывистые слова команды. Увидев машину майора, солдаты расступились. Подбежал фельдфебель Мюкке, полный блондин с розовым, чисто вымытым лицом. Взволнованно и поэтому путано и многословно он доложил, что в цехе обнаружен мертвый германский солдат, оказавшийся ефрейтором четвертой роты Куртом Крафтом. У Крафта разможжен череп. Рядом на полу валяется ржавая железная шестерня.
— Хорошо! — буркнул майор и, широко расставляя худые ноги, направился в цех.
Высокий пролет был пуст и наполнен светлым воздухом, как голубятня. Возле разбитых окон виднелись несколько старых станков. На стенах висели клочья проводов. Под стеклянной крышей тянулись перила антресолей. Зацепившись углом за перила, болтался выцветший плакат. На нем было написано: "Смерть немецким оккупантам!" "Нужно сфотографироваться рядом с этим порванным большевистским лозунгом! — пришло в голову фон Бенкендорфу. — Это выйдет истинно философский, многозначительный снимок, копию с которого можно даже послать в иллюстрированный журнал".
— Мюкке! — обратился майор к фельдфебелю. — Вы сумеете сделать приличное фото?
— Все, что будет угодно господину майору! — ответил Мюкке.
Фон Бенкендорф подошел к плакату, пощупал жесткую от клея материю и, протянув фельдфебелю фотоаппарат, принял соответствующую позу, но в этот момент заметил убитого Крафта. Ефрейтор лежал на спине, широко раскинув руки. Его белое, точно гипсовое лицо было удивленным, широко открытые мертвые глаза смотрели на майора. Голова Крафта была окровавлена. На цементном полу виднелась тяжелая шестерня.
— Перенесите его куда-нибудь в другое место! — нетерпеливо сказал фон Бенкендорф, и, когда распоряжение было выполнено, Мюкке увековечил майора на фоне старого, выцветшего плаката. Закончив это дело, которое его немного развлекло, майор подошел к трупу и с сожалением сказал:
— Бедняга Крафт! Если мне не изменяет память, в ноябре он должен был поехать в отпуск… Как это случилось? Проклятая шестеренка свалилась сверху?
— Осмелюсь доложить, господин майор, — вполголоса ответил Мюкке, так, чтобы не слышали солдаты. — Это, очевидно, не несчастный случай…
— Что вы такое болтаете? — не понял фон Бенкендорф.
— У Крафта похищен автомат. Негодяи убили Крафта и забрали оружие!
— Вы обыскали завод?
— Так точно, господин майор, никого не нашли!
— Пройти еще раз! — раздраженно приказал Бенкендорф. — Оцепить улицу! Расстрелять убийцу!
— Слушаюсь, господин майор! — испуганно сказал Мюкке и исчез, будто провалился сквозь землю.
Иоганн фон Бенкендорф, выпятив нижнюю губу, что служило признаком бешенства, зашагал к машине. Проклятые партизанские штучки! "Нужен беспощадный террор! — вспомнил он слова полковника Шейнбруннера, который в Белостоке едва не погиб от партизанской гранаты, влетевшей ночью в окно, но случайно не разорвавшейся. — Мы слишком либеральны! Не щадить никого! Расстреливать за малейшую провинность, за косой взгляд, за неуместную улыбку, воспитывать ужас, ужас и ужас перед немецким солдатом!" — брызгая слюной, неистовствовал шеф. Сам Шейнбруннер и до того неуклонно проводил политику террора, выжигая деревни и города, вешая и расстреливая заложников, но всюду, где бы ни пришлось ночевать, он не спал по ночам, несмотря на усиленную охрану, и в каждом населенном пункте ему докладывали о солдатах, убитых партизанами, о машинах, взорванных партизанами, о складах, разграбленных партизанами.
"Дело в том, господин полковник, что вы не знакомы с душой русского человека! — мысленно возражал Шейнбруннеру фон Бенкендорф. — С помощью одних виселиц вы не справитесь с этим народом! Россия — исполинская, колоссальная страна. Многие великие немцы обрели здесь свою вторую родину. Шумахер, Бирон, наконец, мой прадед!.. Они умели ладить с русскими и заставляли их покорно плясать под свою, германскую, дудочку… Тут нужна настоящая, тонкая политика. Русский мужик должен видеть в нас не свирепых завоевателей, а людей, несущих освобождение от большевистского засилья, представителей западной культуры, возвещающих возврат к древнему, православному и патриархальному укладу жизни!"
