Но кто-то из обреченных на смерть умудрился сбежать, за это Гребера разжаловали, перевели в армию и послали на Восточный фронт. Теперь он из кожи лезет, стремится выслужиться. Он подслушивает разговоры офицеров и пишет докладные записки об их настроении и о том, достаточно ли они преданы фюреру. Кроме того, фон Бенкендорф слышал о дневнике, который будто бы ведет Гребер. В дневник лейтенант записывает все, что делают окружающие его офицеры в течение дня. Очевидно, такие записи вряд ли принесут когда-нибудь пользу лейтенанту, и он ведет их исключительно из любви к этому занятию. Не просто шпион и доносчик, а шпион-фанатик, доносчик-энтузиаст. Пожалуй, это самая опасная разновидность такого сорта людей. Вот почему, несмотря на отвращение, майор вынужден быть с ним не только вежливым, но даже любезным.
Лейтенант назначен помощником фон Бенкендорфа, но майор знает, что Гребер приставлен не столько для помощи, сколько для того, чтобы следить за ним и докладывать о его мыслях и мероприятиях. Это сделано не потому, что Бенкендорфу не доверяют, вернее, не потому, что доверяют меньше, чем другим, но оттого, что такова система слежки в немецкой армии, избежать которую не в силах никто, начиная от ефрейтора и кончая генералом. Только за фюрером никто не следит! Впрочем, фон Бенкендорф даже и в этом не уверен…
Он действительно родился и до пятнадцатилетнего возраста жил в России и сейчас испытывал некоторое волнение, подъезжая по грязной дороге к Любимову. Правда, сам он в Любимове ни разу не был, но знал, что здесь находится завод, принадлежавший покойному отцу. Сюда старик Бенкендорф, еще в бытность свою гусаром, приезжал охотиться. Здесь самому майору предстояло провести несколько месяцев, а может быть, и лет.
В кармане у Бенкендорфа лежал старинный, пожелтевший документ, заверенный берлинским нотариусом и подтверждающий, что майор действительно является наследственным владельцем любимовского завода, незаконно отторгнутого у его отца большевиками. Полковник Шейнбруннер, вызвав Бенкендорфа, предложил немедленно наладить бесперебойный ремонт поврежденной техники. "Одновременно я назначаю вас комендантом Любимова! — добавил Шейнбруннер. — Этот город, окруженный густыми лесами, имеет важное стратегическое значение, так как, по-видимому, на протяжении более или менее длительного времени будет служить перевальной базой для наших войск, следующих на фронт. Безопасность передвижения должна быть обеспечена. Надеюсь, вы сумеете пресечь деятельность партизан!"
Длинновязый, с тонкой худой шеей, которая свободно вращалась в просторном воротнике, Бенкендорф сидел сгорбившись, головой достигая потолка машины, и рассеянно смотрел в забрызганное грязью окно, за которым мелькали мокрые сосны. Его лицо было худым, обтянутым желтоватой кожей, брови густыми, сросшимися на переносице, губы тонкими и слегка растянутыми в стороны. Поэтому всегда казалось, что майор иронически усмехается. Он совсем не похож на своего знаменитого предка, чей большой портрет до сих пор висит в бывшем отцовском кабинете, в их доме, который украшает одну из центральных, оживленных улиц города Кёльна. Если и напоминал майор чем-нибудь николаевского шефа жандармов, то разве только выражением глаз, которые были у него, как у всех чистокровных Бенкендорфов, похожи цветом на свинец и смотрели безжизненно и сонно.
Под колесами загромыхали бревна моста. "Оппель-капитан", вздымая тучи жидкой грязи, обогнал колонну бронетранспортеров, на которых виднелись согнувшиеся, вялые фигуры солдат, и ворвался на окраинную улицу Любимова. Бенкендорф, протерев стекло перчаткой, с любопытством рассматривал неказистые деревянные дома с наглухо заколоченными ставнями и запертыми дверями. Город, казалось, вымер. Только одного любимовского жителя заметил майор, да и тот больше походил на статую, чем на живого человека. Он неподвижно стоял на крыльце, одетый в длинное черное пальто с поднятым воротником, и спокойно смотрел на колонну немецких войск. Шофер притормозил, и фон Бенкендорф в упор взглянул на русского. Он почему-то ему запомнился. Лицо у туземца было смуглое, молодое. На нем не было страха, только любопытство и задумчивость, словно он в эту минуту мысленно решал важный для себя вопрос. Фигура русского промелькнула и исчезла, но майор еще несколько минут вспоминал спокойное лицо, показавшееся необычным, ибо всюду, куда приходили немцы, местные жители прятались, а если глядели на солдат, то со страхом или ненавистью.
На площади фон Бенкендорф увидел старую покосившуюся церковь с высокой колокольней. Купол когда-то был позолочен, но давно облез и заржавел.
— Кирха? — указал на церковь лейтенант Гребер. — Я слышал, среди русских было много верующих, но большевики их посадили в концлагеря и расстреляли, и теперь все поголовно атеисты. Это правда, господин майор?
— Да! — сухо ответил фон Бенкендорф. — Вы бы позаботились, Гребер, о квартире и подыскали здание для комендатуры! Спросите у местных жителей, где горсовет? Обычно это наиболее комфортабельное строение в городе!
