Женька не находил себе места. Он то расхаживал по узкому проходу между нарами, слабо освещенному дрожащим пламенем свечи, то тоскливо смотрел в маленькое, как бойница, окно, где блестела, не отставая от поезда, одинокая звезда. Вдалеке слышались взрывы, вагон дергало, люди то и дело падали друг на друга. Все молчали или разговаривали шепотом. По вагону разносился лишь голос Романа Евгеньевича. Инженер Лисицын всем существом ощущал, что с каждой минутой отдаляется от опасности.
Им владело болезненное возбуждение. Он сидел, скрестив по-турецки ноги, на верхних нарах и подшучивал над своей не совсем обыкновенной позой, и над тем, что раскачивается вагон, и над соседями, которые, чертыхаясь, сталкивались в темноте. Его слушали угрюмо. Никто не поддерживал шуток. Всем было неловко за Лисицына, потому что он один не понимал, как неуместно его поведение… Неловко, стыдно было и Женьке. "Хоть бы замолчал!" — с досадой думал он. Медленно тянулись минуты, беспокойство все усиливалось, и постепенно стала оформляться мысль, которую Женя сперва отбросил, но потом она завладела им целиком.
Он будто грезил наяву, а может быть, прислонившись к подрагивающей стене вагона, действительно задремал, и ему представился Алешкин дом с заколоченными ставнями, со всех сторон окруженный немецкими солдатами в рогатых касках, в точности таких, какие он видел на плакатах. Солдаты подкрадывались к дому, а Алешка сидит за столом и что-то пишет. Перед ним лежит пистолет. Он не видит, что опасность близка. "Алешка!" — крикнул Лисицын, но Шумов не пошевелился, и Женя сообразил, что находится далеко от Любимова, в поезде и хотя каким-то необъяснимым образом видит врагов, но не в состоянии предупредить товарища…
Очнувшись, подбежал к полуоткрытой двери и выглянул в щель, откуда пахнуло ночной сыростью. Эшелон медленно поднимался в гору. Позади, там, где осталось Любимов, над лесом виднелось зарево. Испытывая такое же, как во сне, страстное желание немедленно бежать на помощь к Алешке, Лисицын подумал: "Я ведь так и должен поступить!.. Вдвоем-то мы не пропадем!.."
И как только принял решение, сразу стало легко. Исчезло тягостное чувство неудовлетворенности, мучившее его две недели.
— Выполните мою просьбу! — быстро шепнул он женщине, молча стоявшей рядом. — Скажите отцу, что я остаюсь! Пусть не беспокоится! Прощайте!
И не успела она ответить, как Женька спрыгнул на насыпь, пробежал несколько шагов и покатился по крутому склону.
Майор Иоганн фон Бенкендорф с раздражением прислушивался к болтовне лейтенанта Гребера. Лейтенант, одетый с иголочки, в узких сапогах, с пробором на удлиненном, словно сплющенном черепе, весь, от каблуков до козырька фуражки, был противен майору. Неприятны были выпуклые зеленые глаза под блестящими стеклышками пенсне. Отвращение вызывали румяные, здоровые щеки, еще не тронутые бритвой. Особенно злил фон Бенкендорфа самодовольный тонкий голос Гребера, не умолкавший ни на минуту уже три часа, в течение которых они тащились по ухабистой дороге в тесном и холодном "оппель-капитане", так плохо приспособленном для езды по бездорожью. Гребер, подпрыгивая от толчков, больно толкал майора острым локтем в бок и посмеивался:
— Ничего, мы проложим бетонированные шоссе с электрическими указателями и соорудим пивные на каждом десятом километре! Мы цивилизуем эту дикую страну, предварительно выселив из нее русских! С русскими, господин майор, ничего нельзя сделать, не правда ли? Тупые и упрямые животные! О, мне уже пришлось иметь с ними дело там, в Барановичах. Попалась такая типичная славянская бабенка с длинной косой и злыми глазами. Должен сказать, я надолго сохраню воспоминание об ее зубах. Пришлось отказаться от надежды сговориться с ней. Тогда я позвал фельдфебеля Мюкке, помните этого рыжего борова? И он… Впрочем, прошу прощения, господин майор, я все время забываю о том, что вам, может быть, неприятна моя болтовня. Ведь вы, если не ошибаюсь, родились в этой невероятной стране, и в том городе, куда мы сейчас едем, и название которого я никак не могу выговорить, у вас когда-то было поместье, или завод, или что-то в этом роде!..
— Болван! — пробормотал фон Бенкендорф и, встретив недоумевающий, обиженный взгляд Гребера, заставил себя криво улыбнуться. — Я сказал, что болван тот, кто прокладывал эту дорогу! — угрюмо добавил он.
Гребер младше Бенкендорфа чином, но ссориться с ним не стоит. Он принадлежит к тому сорту людей, которые дня не в состоянии прожить, не настрочив доноса. Недавно Гребер был обершарфюрером СС и наслаждался жизнью в тылу, охраняя заключенных в концентрационном лагере.
