Под его напором, как спички, ломались молодые ели и сосны, с корнями вырывались столетние деревья. Начался такой треск и грохот, что в нем утонули даже могучие голоса грозы, и ослепительные молнии, казалось, полыхали беззвучно. Ребята сидели оглушенные и совершенно подавленные.
Туча заволокла все небо, и яркий день превратился в угрюмые сумерки. В лесу, неясным силуэтом выделявшемся на фоне темных облаков, мрачно алел огонь пожара. Наступила тишина. Природа, казалось, замерла в ожидании нового шквала.
И вот раздался громовой удар — такой близкий, такой оглушающе мощный, что вздрогнули не только сжавшиеся в кучу трое людей, — вздрогнула даже земля. А потрясающий звук ушел дальше и раскатился бесконечным эхом.
Раздался второй удар, и хлынул ливень. Это был даже не дождь, а целые потоки воды, тяжелые, прибивавшие к земле траву, кустарник и людей. Сильный ветер ломал водяные струи, они хлестали отовсюду — сверху, спереди, с боков и сзади. Не было никакой возможности укрыться от них, оставалось одно — сидеть, сжавшись в комок, уткнувши лицо в колени.
Ливень быстро погасил лесной пожар.
В болотную низину со всех сторон стекала вода, и болото превращалось в озеро.
А небо разражалось беспрерывными молниями и громовыми раскатами. Вот одна из молний — длинный, волнистый и ослепляющий пучок голубых огней — сверкнула совсем близко и ударила в старую раскидистую сосну. Дерево разом вспыхнуло, разлетелось блестящим фейерверком осколков и тотчас же погасло.
Гроза бесновалась около часа. Потом громовые раскаты стали реже, дождь слабее, порывы ветра тише. На западе показался голубой просвет, быстро расширился, и скоро ярко засияло солнце. Туча ушла на восток, сопровождаемая радугой.
— Ну, что, ребятки, живы-таки остались? — шутил Ермилыч, выжимая мокрую до последней нитки одежду.
— Живы, — бодро отозвались ребята.
— Ну то-то и есть! То ли еще бывает! Эх, всяко бывало, да проходило.
Ливень освежил всех, промыл полученные во время бегства многочисленные царапины. От физической усталости не осталось и следа.
Ермилыч снял шапку и осмотрел спички — сухи. Осмотрел патроны, жестяночку с солью — все в полной исправности.
— Вот хорошо! Теперь надо костерок развести да пообсушиться маленько. Пойдемте-ка!
Пробираться по лесу было не легко. Гроза сломала и повалила множество деревьев. Они лежали повсюду.
— Вишь, ведь, как начертоломило, — ворчал Ермилыч, пробираясь через завалы.
Как уныл и неприветлив обезображенный пожаром лес! Молодые деревья стояли без хвои, без листьев, со скорченными ветвями, старые — с потемневшими, закопченными стволами. Под ногами вместо травы, мха и остро пахнувшей рыжей хвои — черное месиво мелких углей и золы. Скорее бы выбраться отсюда в свежий, нетронутый огнем, лес.
На потемневшей, пересеченной упавшей сухарой, полянке — небольшой черный бугорок. Ермилыч подошел, наклонился и крикнул:
— Посмотрите-ка, ребятки, какая находка!
Это был мертвый маленький медвежонок — весь опаленный, с потрескавшейся кожей. Вероятно он заблудился в дыму и, брошенный обезумевшей от страха матерью, погиб от пожара.
— Бедняга! — пожалел Сергей.
— Что же, нам очень даже кстати, — равнодушно сказал Ермилыч, поворачивая медвежонка. — Дичинка-то сама к нам пришла.
— Неужели можно есть? — усомнился Дмитрий.
— А то как же? Не все ли равно, что от огня, что от пули? А медвежатинка — штука хорошая. Сейчас вот и попробуем.
Сухара оказалась прекрасной растопкой. Из нее натесали смолистых щеп, и скоро запылал веселый костер.
Скинули сапоги и мокрую одежду, развесили на колышках около костра. Солнце грело, не скупясь, и можно было оставаться даже без белья, — комаров и прочий «гнус», как выражался Ермилыч, разогнало пожаром и ливнем.
Пока ребята следили за костром и просыхавшей одеждой, Ермилыч потрошил медвежонка.
— Жирный, — хвалил старик неожиданную добычу. — Только шкурка никуда не годится — вся полопалась.
Покончив с медвежонком, Ермилыч выделал и вывесил для просушки шкурку белки-летяги. Спрятанная в одном из многочисленных карманов ермилычевой «сбруи», она не очень пострадала от ливня.
Ермилыч еще раз показал свое искусстве повара. Когда из-под углей костра были извлечены завернутые в лоскутки кожи хорошо пропеченные куски медвежьей грудинки и околохребтовой мякоти, ребята, попробовав, заявили, что никогда еще не едали такой вкусной вещи. Сочное и нежное мясо, с особенным привкусом лесной дичинки, было действительно превосходно.
— Прямо тает во рту, — восхищался Сергей, отправляя в рот кусок за куском.
— Именно, тает, — бормотал Дмитрий, показывая на быстро исчезавшее жаркое.
— Проголодаешься, так все съешь за милую душу, — скромничал старый охотник.
Солнце показывало уже около трех. Пора подвигаться и к ночлегу — ведь они почти десять часов назад оставили лагерь.
— Напились, наелись, в царскую одежду оделись, — шутил Ермилыч, облекаясь в просохший пиджак. — Теперь можно и в путь-дороженьку.
Погасили костер и сытые, отдохнувшие отправились «домой» — к пещере.
Остатки медвежонка — передние лопатки и окорока — Ермилыч упрятал в охотничью сумку.