— Да ты не психуй, парень. Ну, сам пойми. Инкассатор и наш товарищ едут по городу, собирают выручку из магазинов и столовых, чтобы отвезти эти деньги в банк. Машина сегодня не смогла выйти на задание, заменили ее кобылкой, это у нас практикуется. И вдруг на темной улице на кобылку набрасывается молодчик — такой вот, как ты, соловей-разбойник. Что же должен думать инкассатор? А что должен думать я? Ну, чего молчишь? понял? Вот так-то… В следующий раз выбирай лошадку, прежде чем на оглобельки вешаться… Спасибо еще скажи — не пристрелили тебя, товарищ попался хладнокровный. А то бы всыпал он тебе штук пять подряд, а это, знаешь, не занозы, сразу не выдернешь…
Горохов окончательно утерял контроль над собой и быстро, пьяно, интимно забормотал о судне, о море, о капитане. Он сбивчиво рассказал, какой он необыкновенный матрос, как он спас судно, выручил капитана, который теперь без него просто плавать не может…
Послушав немного это бормотание, дежурный зевнул и сказал:
— Знаешь, Эгле, устрой-ка ты этого парня до утра. Уж очень от него водкой воняет, да и чепуху он несет невозможную…
Дежурный остался один. Он взял паспорт Горохова, тщательно его перелистал, потом поднял телефонную трубку:
— Диспетчер порта? Доброй ночи! С вами говорит оперативный дежурный милиции Яковлев. Скажите, в порту у нас стоит пароход «Ока»? Есть такой? А долго он пробудет у нас? Утром уйдет? Вот досада! Понимаете, при очень странных обстоятельствах мы задержали тут одну личность — по документам, матроса этого парохода. Горохов. Запишите фамилию. Да, Горохов. Я прошу вас сообщить на судно о задержании матроса Горохова. Если такой числится на «Оке» — пусть капитан или помполит немедленно явится к нам. Если нет, попросите у них справку, что матроса Горохова в команде не числится. Я пришлю за справкой. Спасибо. Доброй ночи!
Через сорок минут после телефонного звонка помполит парохода «Ока» Николай Степанович Знаменский в сопровождении Максимыча вошел к дежурному милиции. Два полуночных часа кряду трое умудренных жизнью мужчин спорили о судьбе человека. Этот человек сидел за окованной железом дверью и слышал часть разговора, когда он достигал высоких нот. Затем окованная дверь открылась.
— Ну, парень выходи на свет божий, — сказал дежурный. — Запомни, если есть у тебя друг и батька, — так это вот, ваш помполит. Прощайте, Николай Степанович. Узнаю, что были в Виндаве и ко мне не зашли, — в серьезной буду на вас обиде. Счастливо плавать…
В жизни каждого, даже очень легкомысленного, человека наступает такой момент, когда он невольно оглядывается на свое прошлое. И старается понять, что же привело его к неудаче или жизненной катастрофе. Вот и Горохов не мог заснуть, ворочался в койке именно от наплыва воспоминаний. Прошлые события назойливо возникали перед его глазами, словно скучный и неудавшийся фильм. Он улавливал в своей внешности, в манере своего мышления, поступках, в отношениях к людям какую-то недостаточность. Какую-то ненормальность. Неуверенность и неверность.
К сожалению, у него никогда не хватало ни искренности, ни смелости облечь эти мысли о себе в форму определенных отрицательных понятий. Да и не часто он занимался самоанализом, чтобы верно и объективно оценить свое место в жизни и пересмотреть свое отношение к людям. К тому же он был молод, недостаточно развит, болезненно самолюбив, а поэтому всегда искал — и находил — оправдание любой ошибке.
Признаться себе в собственной своей несостоятельности, увы, не так просто. Не просто и людям с душевной организацией посложнее гороховской…
А Горохов не умел перспективно мыслить и не думал о будущем. Он старался жить понятно. Жить сегодняшним днем, текущим часом. Его перспективные расчеты сводились только к тому, чтобы любой ценой удержаться на судне загранплавания. И в то же время сохранить неприкосновенность своих привычек.
Но он боялся потерять судно вовсе не потому, что любил море и свою профессию. Нет. Плавание давало ему возможность шикарно жить два-три вечера в месяц, когда он отправлялся на поиски береговых приключений. Плавание окружало его щуплую, ничем не приметную фигуру ореолом таинственной романтики — так, по крайней мере, казалось ему. Он всегда мог небрежно сказать, что вчера пришел из Лондона, завтра уходит в Стокгольм. Он вызывал зависть и восхищение своих собутыльников. Он безрассудно, с шиком, как опять-таки думал он сам, бросался деньгами. Он относился к деньгам без всякого уважения — и за это его почитали подруги и сподвижники. Его появление в обществе любителей дармового веселья было равносильно объявлению празднества. Он вносил шум и сумасбродное оживление, где бы ни появлялся. Ему льстили, его окружали вниманием, и каждая паразитирующая красавица старалась отвоевать в собственность его покровительство.
