— Сколько ты здесь сидишь? — спросил он.
— Давно уже! — жизнерадостно ответила Рыжий Хвост.
Чернокрыс засопел. Затрясся. Похоже, он всё-таки решил разозлиться.
— И как же ты сумела самостоятельно выбраться из погреба, позволь спросить?
— Я не сама выбралась.
— Прошу прощения? — Глаза у Чернокрыса окончательно превратились в щёлочки.
— Я не сама выбралась. Мне помогли.
— И кто же тебе помог? — спросил крыс.
Тут сено снова зашевелилось, и из него высунулась ещё одна голова. Светлые пушистые волосы.
— Пи-пип, — сказал Иммер. — Это я помог Рыжему Хвосту выбраться. Потому что ты от злости запер её в погребе.
— Да-а, от злости, — подтвердила Рыжий Хвост. — Я вымокла по колено.
— А кое-кто и ещё больше вымок! — Чернокрыс, стоя в луже, трясся всё сильнее. — Позволь сообщить, что её милость лично рисковала жизнью, разыскивая тебя в погребе!
— Не так уж и рисковала, — сказала Индра. — Я редко принимаю ванну и в погребе хорошо освежилась. А теперь пора и назад, верно?
Чернокрыс подрожал ещё немного, а потом повернулся к выходу.
— Поисковые работы отменяются! — прокричал он. — Эта дурья башка лежала в сене! Возвращаемся к конфетам.
Рыжий Хвост ужасно обрадовалась: она любила конфеты больше всех.
— Съем четырнадцать штук, — решила она и вихрем промчалась через хлев. Иммер со смехом кинулся вдогонку. Чернокрыс рассерженно посмотрел ему в спину.
— Ваша милость! Может быть, уместно было бы сделать Иммеру выговор за непослушание?
Индра вскинула голову и сказала:
— Не понимаю, какая в этом необходимость. Я, со своей стороны, только рада, что горничная выбралась из погреба вовремя.
— Вот и хорошо, правда? — сказала Брунхильда. — Вдруг бы она так и осталась там лежать. Разлагаться бы начала. И нам оставалось бы только выбросить её подальше!
Гримбарт кивнул, словно барсучиха сказала что-то дельное, и мы, свита, потянулись под проливной дождь.
Дождь зарядил надолго. Несколько дней лило как из ведра, и в большом каменном замке стало холодно и сыро. Гримбарт то и дело таскал дрова, но, как он ни топил, мы постоянно зябли.
Однажды вечером я спустился к Брунхильде попросить чашку горячего молока. Распахнув дверь, я увидел за кухонным столом Тьодольва: перед медведем выстроились глиняные тарелки, полные еды. Медведь забрасывал в себя всё подряд: глазированные рёбрышки и пудинг с почками, кровяную колбасу, свиной язык, паштет из лёгкого, цельных голубей с крошечными яйцами пашот. Брунхильда еле успевала подавать на стол. Каждую вторую ложку медведь запивал квасом из кружки.
Вообще-то я с удовольствием ушёл бы оттуда, потому что у меня не было никакого желания с ним разговаривать. Но Тьодольв, похоже, дожидался меня.
— Садись, — сказал он.
Я нехотя вошёл и сел. Приятно, конечно, погреться у печи, но от лесничего, как всегда, несло каким-то уксусом. Свою громадную меховую шапку он положил на стол.
— Я только хотел попросить горячего молока, — промямлил я.
— Конечно, сейчас сделаю, — ответила Брунхильда и тут же случайно села в паштет.
Когда она поставила тарелку перед Тьодольвом, паштет украшала изрядная вмятина, оставленная барсучьим задом, но медведя это не смутило. Он запустил в паштет лапу и принялся забрасывать его себе в пасть. Я довольно долго сидел, с отвращением наблюдая за ним, а потом сказал:
— Ты чего хотел?
Прежде чем ответить, медведь придвинул к себе ещё паштета. Жевал он, не закрывая пасть, и я видел, как зубы размалывают еду. Наконец медведь упёрся в меня взглядом и спросил:
— Нравится шапка?
— Чего? Какая?
Он кивнул на свою меховую шапку — ту самую, которую я примерил в день, когда мы заходили в сторожку.
— А, эта. Ну, не знаю…
Тьодольв провёл языком по передним зубам.
— Угадай, из кого она.
— Чего? — снова спросил я.
— Угадай, из чьей шкуры.
Я задумался, осторожно трогая густой, плотный мех.
— Из куницы?
— Нет.
— Белка?
— Нет.
— Бобёр?
— Опять не угадал.
— Ну… тогда не знаю.
Тьодольв растянул пасть в жуткую улыбку. Карие глаза сверкнули.
— Из медведя, естественно.
— Ме-медведя? — проблеял я и испуганно отдёрнул руку. — Вот ужас!
Тьодольв сунул в пасть рёбрышко и снял с него мясо своими желтоватыми клыками хищника.
— Да вроде не намного ужаснее, чем когда я задрал оленя и сшил из его шкуры штаны?
— Но… но ты же сам медведь? — пробормотал я.
— Ну и что? Если мне придётся убить медведя, я убью медведя. И другой медведь точно так же убьёт меня.
Он отхлебнул кваса, пена потекла по углам пасти. Я подумал, что в жизни не имел дела с таким мерзким типом. Дома, в квартале, где жила Тюра и где ошивалось множество оборванцев, таких точно не водилось.
— И тебе пришлось? — спросил я.
Тьодольв утёрся лапой.
— Тот медведь стоял между мной и тем, что мне было нужно, — объяснил он. — Тем, что я хотел заполучить любой ценой.
— Зачем?
Тут Брунхильда уронила на пол кастрюлю. Грохот поднялся на всю кухню.
— Ох-ох… — Брунхильда наклонилась за кастрюлей. — Тьодольв, будь так добр, подай мне тряпку.
