Покончив с завтраком, который был одновременно и обедом, я расположился в кабинете у жаровни и стал просматривать газеты. Там не было ничего, кроме сообщений о премиях компаний и продаже ракеток. Но настроение моё не улучшилось. Каждый раз, закончив работу, я испытывал странную опустошённость. Как после близости с женщиной, – и с этим уж ничего не поделаешь…
К. пришёл около двух часов. Я пригласил его к жаровне и решил сначала поговорить о делах. Одетый в полосатый пиджак К. – в прошлом собственный корреспондент газеты в Мукдене – сейчас работал в самой редакции.
– Ну как? Если есть время, может, пройдёмся? – предложил я. Теперь, когда деловой разговор был закончен, мне стало невыносимо сидеть дома.
– Да, если часов до четырёх… Вы уже заранее решили, куда мы пойдём? – спросил К. застенчиво.
– Нет, мне всё равно куда.
– Может, пойдём на могилу?
Могила, о которой говорил К., была могилой Нацумэ. С полгода назад я обещал К. показать могилу Нацумэ – любимого его писателя. Идти на могилу под Новый год – это, пожалуй, вполне соответствовало моему настроению.
– Ну что ж, пойдёмте.
Быстро накинув пальто, я вместе с К. вышел из дому.
День холодный, но ясный. На узенькой Додзаке было оживлённее, чем обычно. Украшавшие ворота ветки сосны и бамбука почти касались небольшого домика под тесовой крышей, именовавшегося помещением молодёжной организации Табаты. При виде этой улицы у меня воскресло памятное с детства ощущение близости Нового года.
Подождав немного, мы сели на электричку в сторону Гококудзимаэ. В электричке было не очень много народу. Так и не опуская воротника пальто, К. рассказывал мне, как недавно ему наконец удалось достать рукопись стихов сэнсэя.
Когда мы проехали Фудзимаэ, одна из лампочек в центре вагона вдруг упала и рассыпалась на мелкие кусочки. Там стояла женщина лет двадцати пяти, она была дурна собой. В одной руке женщина держала огромный узел, а другой ухватилась за ремень. Падая на пол, лампочка слегка задела прядь волос у неё на лбу. Женщина сделала удивлённое лицо и стала оглядывать пассажиров. У неё было такое выражение, будто она ждёт сочувствия или, уж во всяком случае, хочет привлечь к себе внимание. Но все, будто сговорившись, оставались совершенно равнодушными. Продолжая беседовать с К., я смотрел на обескураженную женщину, и лицо её казалось мне исполненным отчаяния и, уж разумеется, не смешным.
На конечной остановке мы вышли из электрички и по улице, где было множество лавок, торговавших гирляндами, направились к кладбищу Дзосикая.
На кладбище, засыпанном листьями огромных гинкго, как всегда, стояла тишина. На широкой центральной аллее, покрытой гравием, не было ни души. Идя впереди К., я свернул по дорожке направо. Вдоль дорожки за живой изгородью боярышника, а иногда за ржавой железной оградой выстроились в ряд большие и маленькие могилы. Но сколько мы ни шли, могилу сэнсэя не могли найти.
– Может быть, на той дорожке.
– Возможно.
Поворачивая назад, я подумал, что из-за ежегодной спешки с новогодними номерами я очень редко хожу на могилу сэнсэя даже девятого декабря. Но хоть несколько лет я и не был здесь, просто не верилось, что можно забыть, где его могила.
Но и на другой дорожке, которая была чуть пошире, мы тоже не нашли могилы. На этот раз, вместо того чтобы идти назад, мы пошли влево, вдоль живой изгороди. Но могилы всё не было. Мало того, я не мог найти даже те несколько пустырей, которые, я помнил, находились неподалёку от его могилы.
– И спросить не у кого… Ну что ты будешь делать!
В словах К. мне почудилось нечто близкое к насмешке. Но я ведь обещал привести к могиле, так что злиться мне не приходилось.
Нам ничего не оставалось, как снова выйти на боковую дорожку, ориентируясь на огромные гинкго. Всё напрасно. Я начал, естественно, нервничать. Но на дне моего раздражения притаилось уныние. Ощущая под пальто тепло собственного тела, – меня бросало в жар, – я вспомнил, что уже испытал однажды такое чувство. Испытал его в детстве, когда надо мной издевался один задира и я бежал домой, сдерживая слёзы.
Мы ходили до тех пор, пока наконец я не спросил дорогу у кладбищенской уборщицы, сжигавшей сухие ветки иллиция, и всё-таки привёл К. к могиле сэнсэя.
Могила обветшала ещё больше даже по сравнению с прошлым разом. Да к тому же и земля вокруг потрескалась от мороза. Не видно было, чтобы за могилой ухаживали, – на ней лежали только букетики зимних хризантем и нандин, принесённые, видимо, девятого числа. К. снял пальто и низко поклонился могиле. Но я, сам не знаю почему, теперь уже никак не мог заставить себя поклониться вместе с К.
– Сколько лет прошло?
– Ровно девять.
Так, беседуя, мы возвращались на конечную остановку Гококудзимаэ.
В электричку мы сели вместе с К., а у Фудзимаэ я сошёл один. Навестив приятеля в библиотеке Тоёбунко, я возвратился к вечеру на Додзаку.
Наступил самый оживлённый час на Додзаке. Но когда я миновал храм Косиндо, прохожих стало попадаться всё меньше. Мысленно стараясь найти себе оправдание, я шёл по ветреной улице, упорно глядя под ноги.
