– Нет, с такой просьбой не обращаются. Начать хотя бы с того, что с помощью денег прекращать музыку, которую хотят слушать другие, – это так вульгарно.
– Не менее вульгарно с помощью денег заставлять слушать музыку человека, который слушать её не хочет.
К счастью, в это время граммофон как раз замолчал. Но тут человек в охотничьей шляпе, по виду студент, встал и направился к граммофону, чтобы опустить в него монету. Тогда мой друг вскочил и с проклятиями замахнулся на него подставкой со специями.
– Перестань. Не делай глупостей.
Я схватил его и вытащил на улицу, где сыпал снег. Я тоже был возбуждён. Взявшись под руки, мы шли, не раскрывая зонтов.
– В такой снежный вечер мне хочется идти без конца. Пока несут ноги…
Он прервал меня чуть ли не руганью.
– Почему же ты не идёшь? Если бы я хотел идти без конца, то и шёл бы без конца.
– Это слишком романтично.
– А что плохого в романтике? Хотеть идти и не двигаться – это удел безвольных. Нужно идти, несмотря ни на что, даже если погибнешь от холода…
Неожиданно он изменил тон и, обращаясь ко мне, назвал меня «brother»[36]:
– Вчера я послал телеграмму правительству вашей страны, что хочу вступить в армию.
– Ну и что?
– Ответа пока нет.
Так мы добрели с ним до витрины книжного магазина, торговавшего иностранной литературой. В ярко освещённой витрине, наполовину засыпанной снегом, были выставлены фотоальбомы с танками, отравляющими газами, военная литература. Мы остановились, продолжая держаться под руку возле этой витрины.
– «Above the War». Romein Rolland[37].
– Хм, но не над нами.
Лицо его стало каким-то странным. Он весь взъерошился – нахохлился, как петух.
– Что понимает твой Роллан и ему подобные? Мы с тобой amidst[38] схватки.
Враждебность, которую он испытывал к Германии, ощущалась мной, конечно, не так остро. Поэтому я почувствовал, что его слова вызывают во мне некоторый протест. И в то же время почувствовал отрезвление.
– Ну, я пошёл.
– Да? Ладно, а я… Нырну в какое-нибудь заведеньице поблизости.
Мы стояли как раз у моста Кёбаси с резными перилами. На ночном безлюдном берегу одинокая голая ива, запорошённая снегом, низко опустила свои ветки в воду чёрного, грязного канала.
– Вот истинно японский пейзаж.
Он сказал проникновенно, прежде чем расстаться со мной.
К сожалению, он не смог вступить в армию, как ему хотелось. После возвращения его в Лондон прошло года два-три, и он снова поселился в Японии. Но к тому времени мы, я уж во всяком случае, утратили былой романтизм. В нём, конечно, тоже за эти годы произошли какие-то перемены.
Он сидел, одетый в хаори и кимоно, в своей комнате на втором этаже частного пансиона и, грея руки на грелке, брюзжал:
– Япония всё больше американизируется. Мне иногда хочется из Японии переселиться во Францию.
– Иностранцы всегда рано или поздно испытывают разочарование. То же произошло в старости с Хирном.
– Нет, я не разочарован. Человек, не имевший illusion[39], не может испытать disillusion[40].
– Не доктринёрство ли это? Возьми хоть меня – я сам до сих пор полон illusions.
– Может, ты прав…
Он стал хмуро смотреть в окно на мрачные, окутанные облаками холмы.
– Может быть, я скоро стану корреспондентом в Шанхае.
Его слова сразу же напомнили мне о его профессии, о которой я, признаться, забыл. Я всегда думал о нём как об одном из нас – человеке искусства, и только. Но, чтобы зарабатывать на жизнь, он служил корреспондентом какой-то английской газеты. И, задумавшись над тем, что любой человек искусства имеет «дело», из которого не вырвешься, я постарался сделать наш разговор приятным.
– Шанхай, наверно, ещё интереснее Токио.
– Я тоже так думаю. Но до Шанхая мне придётся съездить в Лондон… Я тебе это показывал?
Он вытащил из ящика стола бархатную коробочку. В ней лежало тонкое платиновое кольцо. Я примерил его на свой палец и не смог сдержать улыбку, увидев на внутренней стороне выгравированное имя «Момоко».
– Я просил, чтобы под «Момоко» было моё имя.
Возможно, это была ошибка гравера. Но не исключено, что гравер, зная, что за профессия у этой девицы, специально решил не писать на кольце имени иностранца. И мне стало грустно и совсем не захотелось выражать сочувствие человеку, которому это, в общем, безразлично.
– Куда ты собираешься в ближайшие дни?
– На Янагибаси. Там слышится журчание реки.
Для меня, токийца, это были жалкие, ненужные слова. Потом он вдруг оживился и стал говорить о японской литературе, которую всегда любил.
– Читал недавно роман Дзюнъитиро Танидзаки «Дьявол». Это роман, в котором описаны, пожалуй, самые грязные вещи на свете.
(Несколько месяцев спустя в разговоре с автором «Дьявола» я передал ему эти слова. Беспечно смеясь, он ответил мне: «Главное «самый… на свете», а остальное – неважно!»)
– А «Полевой мак»?
– Для моего японского языка он слишком сложен… Может, пообедаем вместе?
– Давай, у меня тоже была такая мысль.
– Тогда подожди меня немного. Там лежат журналы, можешь их посмотреть.
