Ещё до того как она сказала это мужу, Танэко знала, что с ней иногда случаются оптические обманы. Но каждый раз, сталкиваясь с этим, не могла не почувствовать, что с нервами у неё не всё в порядке.
Сидя за столом, они старательно орудовали ножом и вилкой. Танэко время от времени поглядывала на невесту, на голове которой была белая шёлковая косынка на красной подкладке. Но ещё больше тревожило её блюдо с какой-то едой. Положив кусочек хлеба в рот, она вся задрожала. А уж когда уронила на пол нож, совсем растерялась. К счастью, банкет подошёл к концу. Когда она увидела блюдо с салатом, сразу же вспомнила слова мужа:
– Когда подадут салат, знай, что с банкетом покончено.
Танэко вздохнула наконец с облегчением, но тут нужно было встать и выпить бокал шампанского. Это были самые печальные минуты за всё время банкета. Она неловко поднялась со стула и, подняв бокал до нужного уровня, почувствовала, что по спине у неё бегут мурашки.
Они сели в трамвай на последней остановке и свернули на узкую улочку Токотё. Муж был довольно пьян. Танэко, следя за тем, чтобы он не споткнулся, что-то оживлённо говорила. Они как раз проезжали мимо хорошо освещённой закусочной. Там какой-то мужчина, заигрывая с официанткой, пил сакэ, закусывая осьминогом. Эту сценку увидела, конечно, только Танэко. И она не смогла не отругать этого обросшего мужчину. И в то же время не могла не позавидовать его раскованности. Когда они проехали закусочную, начались кварталы жилых домов. Поэтому улицы становились всё темнее. В тот вечер Танэко всё отчётливее ощущала запах распускавшихся почек и всё острее вспоминала о своей родной деревне. О своей матери, гордившейся тем, что, купив двадцать три облигации, «она теперь стала владелицей крупной недвижимости (!)»…
На следующее утро Танэко с кислым выражением лица спросила мужа. Тот, как всегда, повязывал перед зеркалом галстук.
– Ты читал сегодняшнюю газету?
– Нет.
– Не читал, что дочь торговца бэнто в Хондзё сошла с ума?
– Сошла с ума? Почему?
Повязывая галстук, муж смотрел на отражавшуюся в зеркале Танэко. Не на саму Танэко, а на её брови.
– На работе её кто-то поцеловал.
– Разве от этого сходят с ума?
– Значит, сходят. Я подумала, что сходят. И мне приснился страшный сон…
– Какой сон? Этот галстук с нового года придётся поменять.
– Я сделала какую-то очень серьёзную ошибку. Что за ошибка, не знаю. Но, сделав её, я бросилась под поезд. Поезд как раз подходил.
– Когда ты подумала, что он тебя задавит, нужно было тут же просыпаться.
Муж надел пиджак и фетровую шляпу. Потом повернулся к зеркалу, проверяя, как повязан галстук.
– Нет, и после того как меня переехал поезд, я продолжала жить во сне. И когда моё тело было раздавлено на мелкие куски, на рельсах остались лишь мои брови. И всё это только потому, что последние несколько дней единственное, чем я занималась, – училась, как следует есть европейскую еду.
– Может быть, ты и права.
Провожая мужа, Танэко говорила как бы про себя:
– Если, вернувшись вечером домой, ты меня выгонишь, я не буду знать, что делать.
Однако муж, ничего не ответив, быстро пошёл на фирму. Оставшись наконец одна, Танэко села у хибати и стала пить дешёвый зелёный чай. Но покой в её душе не наступал. В газете, которую она держала на коленях, была фотография цветущего Уэно. Рассеянно глядя на неё, она решила выпить ещё чашечку чая. Но на нём появилась какая-то плёнка, похожая на слюду. К тому же, непонятно почему, она напоминала её брови.
– ……
Танэко, подперев щёку, неотрывно смотрела на чай, не делая даже движения, чтобы пойти причесаться.
Он был молодым ирландцем. Имени его лучше не называть. Он был моим другом – этого достаточно. Его сестра до сих пор пишет обо мне: «My brother’s best friend»[34]. Когда я впервые встретился с ним, его лицо показалось мне знакомым. Нет, не только лицо. У меня было такое чувство, что я определённо видел огонь, пылавший в камине в его комнате, и кресло красного дерева, на котором плясали блики огня, и собрание сочинений Платона, стоявшее на каминной доске. И пока я разговаривал с ним, это чувство всё усиливалось. Я подумал, что, возможно, лет пять-шесть назад всё это видел во сне. Но я, конечно, ни разу не говорил ему об этом. Попыхивая сигаретой, он рассказывал об ирландских писателях – этот разговор зашёл у нас вполне естественно.
– I detest Bernard Shaw[35].
Я помню, с каким высокомерием он говорил это. Это было зимой, нам тогда едва исполнилось по двадцать пять лет.
Раздобыв денег, мы заходили в кафе и ресторанчики. Он был задира ещё больший, чем я. Однажды вечером, когда на улице сыпал снег, мы сидели с ним в кафе «Паулиста» за столиком в углу. В то время в кафе посреди зала стоял граммофон – он играл, когда в него опускали никелевую монету. И в тот вечер тоже граммофон почти беспрерывно аккомпанировал нашему разговору.
– Послушай, переведи официанту, пусть он выключит этот орущий граммофон – за каждые пять сен, которые захотят в него опустить, я буду давать десять.
