Мать постояла ещё некоторое время, сложив руки. Вдруг раздался выстрел духового ружья. Синтаро, стоявший за спиной матери, пошёл в ту сторону, откуда донёсся выстрел. Обойдя живую изгородь, он очутился на узкой тропинке – там мальчик с виду старше Синтаро, державший духовое ружьё, и двое его младших братьев с жалостью смотрели на вершину какого-то дерева, которую, точно дымом, обволокло начавшими распускаться почками…
В это время послышались шаги на лестнице. Синтаро с тревогой приподнялся на постели.
– Кто это?
– Ты не спишь?
Это был голос Кэндзо.
– Что случилось?
– Я ходил вниз, меня мама звала.
Отец произнёс это с унылым видом и снова лёг в постель.
– Зачем она тебя звала. Ей хуже?
– Нет, просто хотела сказать мне, чтобы я завтра, если пойду на фабрику, надел летнее кимоно, которое лежит в верхнем ящике комода.
Синтаро жалел мать. Хоть она и была женой совершенно чужого ему человека.
– Как всё это тяжело! Она так страдает.
– Может быть, попросить Тодзаву-сана сделать ей ещё укол?
– Нет, пожалуй, нельзя так часто делать уколы.
– Ну что ж, нельзя так нельзя, но всё равно как-то надо облегчить ей страдания.
Синтаро казалось, что Кэндзо пристально смотрит на него.
– Твоя мать – святая женщина… за что же на её долю выпали такие муки?
Оба помолчали.
– Наверно, никто ещё не ложился?
Синтаро стало невыносимо вот так молчать, глядя друг на друга.
– Тётушка уже легла. Не знаю только, уснула или нет…
Сказав это, отец вдруг приподнял голову и стал прислушиваться.
– Папа, мама что-то…
Теперь это был тихий голос О-Кину, поднявшейся до середины лестницы.
– Иду.
– Я тоже встану.
Синтаро накинул на плечи ночное кимоно.
– Можешь лежать. Если понадобится, я сразу же тебя позову.
Отец стал быстро спускаться по лестнице вслед за О-Кину.
Какое-то время Синтаро сидел на постели, потом встал и зажёг свет. Снова сел и стал осматривать освещённую тусклой лампой комнату. Возможно, мать позвала отца просто так, хочет, чтобы он побыл с ней… Это вполне вероятно.
Неожиданно взгляд Синтаро упал на валявшийся под столом исписанный листок бумаги. Он поднял листок:
– «Посвящаю М… ко…»
Дальше шло стихотворение Ёити.
Бросив листок, Синтаро лёг, закинув руки за голову. Перед ним отчётливо всплыло миловидное лицо Мицу…
Когда Синтаро проснулся, в комнате, куда сквозь щели в ставнях проникал слабый свет, сестра и отец о чём-то тихо разговаривали. Синтаро вскочил, будто от толчка.
– Тебе надо немного поспать, – сказал Кэндзо О-Кину и поспешно сбежал с лестницы.
За окном слышался шум, будто на черепичную крышу низвергался водопад. Ливень… Думая об этом, Синтаро стал быстро одеваться. О-Кину, с распущенным оби, ехидно сказала ему:
– Син-тян, доброе утро.
– Доброе утро. Как мама?
– Ночь была очень тяжёлой…
– Не спала?
– Сказала, что хорошо поспала, но я видела, что она и пяти минут не вздремнула. И говорила такие странные вещи… Мне всю ночь было не по себе.
Одевшись, Синтаро вышел на лестницу, но вниз не стал спускаться. В той части кухни, которая была видна сверху, Мицу, подвернув подол, протирала пол тряпкой… Услыхав голос Синтаро и О-Кину, она поспешно одёрнула кимоно. Синтаро взялся за медные перила, но всё не решался спуститься вниз, точно ему что-то мешало.
– Какие же странные вещи говорила мама?
– Полдюжины. Разве полдюжины не всё равно что шесть штук?
– Это у неё с головой неладно… А как сейчас?
– Пришёл Тодзава-сан.
– Так рано?
Мицу вышла из кухни, и Синтаро стал медленно спускаться по лестнице. Через несколько минут он уже был в комнате больной.
Тодзава сам только что сделал ей укол дигитамина. Мать, которую сиделка укрывала после укола, металась по подушке – отец говорил об этом вчера вечером.
– Пришёл Синтаро.
Это громким голосом сказал матери Кэндзо, сидевший рядом с Тодзавой, и сделал Синтаро знак глазами.
Синтаро сел напротив отца и, скрестив руки на груди, стал смотреть на мать.
– Возьми её руку.
Синтаро послушно спрятал в своих ладонях руку матери. Она была холодной и неприятно влажной.
Увидев сына, мать чуть кивнула ему и сразу же перевела взгляд на Тодзаву.
– Доктор, плохи, наверно, мои дела. Вот и руки стали неметь.
– Это ничего. Потерпите ещё день-другой. – Тодзава мыл руки. – Скоро вам станет лучше… О-о, сколько здесь всего!
На подносе, стоявшем у постели матери, лежали талисманы Удзиками из синтоистского храма Дайдзингу, талисманы Тайсяку из буддийского храма в Сибамата… Взглянув искоса на поднос, мать ответила прерывающимся голосом, будто задыхаясь:
– Ночью мне было очень плохо… А сейчас боли почти утихли…
Отец чуть слышно сказал сиделке:
– По-моему, у неё стал заплетаться язык.
– Видимо, во рту пересохло… Дайте ей водички.
Синтаро взял у сиделки смоченную в воде кисточку и несколько раз провёл ею во рту у матери. Мать прижала языком кисточку и проглотила капельку воды.
– Я ещё зайду. Никаких оснований для беспокойства нет. – Тодзава громко сказал это, повернувшись к больной, и, закрывая свой чемоданчик, обратился к сиделке: – В десять часов сделайте укол.
