Муса обожал свой серый жилет. Вещь уже поистерлась и немного растянулась, но из дома Муса без нее не выходил. Жилет был такой же неотъемлемой частью его образа, как хромота, седые волосы или особый смех, как у игрушечного медвежонка. Когда наступала пора постирать жилет, то Муса относил его в прачечную. Он садился на скамейку напротив стиральной машины и следил за тем, как жилет крутится в барабане. После стирки он нежно клал свой чистый жилет внутрь одной из больших сушилок. По окончании сушки Муса надевал его – теплый и уютный. И только тогда чувствовал себя самим собой.
Они отпустили друг друга.
Муса вдруг серьезно посмотрел на Касси, смахнул своим коричневым пальцем слезу с ее щеки.
– Бедная Касик. Я знаю, Хуго сказал, – он протянул коричневый конверт. – Это от него, он много разузнал тебе. Сказал, чтобы ты внимательно читала.
Касси нехотя взяла конверт. Это было в стиле Хуго. Наобещать всякого, а в итоге просто отправить кого-нибудь вместо себя с толстой пачкой бумаг. Она привела Мусу домой и бросила конверт на стол, даже не заглянув внутрь.
– Ты проделал долгий путь. Ради меня. – В последних словах прозвучала вопросительная интонация. Касси надеялась, что Муса этого не заметил.
– Вот настолько ради тебя, – он засмеялся, разводя руки широко-широко, – и вот настолечко, – теперь он показал большой и указательный пальцы, между которыми была всего пара миллиметров, – ради Хуго.
На лице у Касси появилась довольная ухмылка.
– Заварить тебе чаю? Черного с сахаром, как ты любишь?
Чувствуя себя счастливой впервые за последнее время, она пошла на кухню. Муса, милый Муса. Совсем рядом. Специально ради нее. Если бы мама была дома, она бы увидела, что друзья-беженцы из числа питомцев Хуго не забыли Касси. «Они рядом до тех пор, пока ты им нужна, – говорила мама. – И этот твой дружок Нельсон Мандела такой же».
Она украдкой посмотрела на Мусу: тот сидел на диване и писал что-то у себя в блокноте. Касси улыбнулась от умиления. Он действительно чем-то напоминал Манделу. Поставив перед гостем чайник и сахарницу, она села напротив и стала наблюдать за тем, как он подслащивает чай. Восемь ложечек – ни больше, ни меньше. Как обычно.
– А откуда ты узнал, что я дома?
– Интуиция.
– Правда?
Он закрыл записную книжку и серьезно посмотрел ей в глаза.
– Понимаю, что чувствуешь сейчас.
Она ничего не ответила, просто следила за его левой рукой, которой он медленно помешивал ложечкой чай, чтоб сахар растворился. Иногда ложка со звоном задевала стенки чашки.
Когда Касси почувствовала, что он наконец перестал смотреть на нее, то сказала как можно непринужденнее:
– Муса, внимательнее с формой глаголов. И с порядком слов. Ты совсем перестал следить за речью. Давай попробуем, как раньше? Устроим разговорный урок? Ты говоришь, а я исправляю ошибки.
Он опустил глаза и посмотрел на чашку. Затем поднял голову и улыбнулся Касси:
– Как скажете, учительница. Простите бедного Мусу. Я написал голландское стихотворение, хочешь услышать?
– Конечно. Сейчас, только возьму блокнот и ручку.
Он театрально взмахнул рукой:
– Стихотворение называется «Мерси»:
Касси улыбнулась.
– На кого это ты так разозлился? – спросила она, делая какие-то пометки.
Муса покачал седой головой:
– Не разозлился, Касси. Расстроился, устал. Как обычно, эти разговоры, мы злоупотребляем, ищем выгоду. Так много не знают, она. Не хотят знать.
– Ты о ком?
– Помнишь, ту королеву социальных дел? С такой высокой прической и кучей золота на руках. Надо ей поговорить со мной об извинении. Говорит свой маленький ротик: вам повезло, что вы здесь. Да, говорю, повезло, но и не повезло. Столько ждать, никакой стабильности.
– Не так быстро, Муса! Я не успеваю за твоей мыслью.
– О'кей, о'кей! Попью немного чаю.
Он сделал несколько маленьких глотков, поставил чашку и посмотрел вверх, на потолок, как будто там разворачивались события, которые он описывал.
– И? Что она сказала?
– Она показывают, простите, показывает пальцем на меня, вот так, – он ткнул указательным пальцем в сторону Касси, – и говорит: «Вы бы могли быть более благодарны. Получили дом, одежду, вставную челюсть…»
– Ах вот почему, – захихикала Касси. – А я-то думаю, что делают в твоем стихотворении вставные зубы. Извини, продолжай.
– Я говорю: я хочу работать, хороший врач. А она мне: у себя в джунглях, может быть. И этот ее отвратительный тон, Касси, понимаешь? Презрительный тон, как будто говорит с червяком.
Касси отчетливо представила эту картину, но, несмотря на негодование, не смогла сдержаться и засмеялась. Отложила ручку в сторону и сказала:
