Протискиваясь сквозь шумную толпу молодежи и на ходу застегивая полушубок, на улицу вышел Захарыч.
— Разлом, Максимыч, у нас произошел! Молодежь вся из артели уходит! — крикнул он. — Верно они делают? Верно! Молодежь — это наше будущее, не назад им смотреть, как нам, старикам, а вперед.
— Не все старики назад смотрят. Вам, плотникам, к примеру, невыгодно туда заглядывать, — ответил ему Турбин.
— Правильно, Максимыч! Если мы останемся в артели, какую нам работу дадут? Старательские лотки выдалбливать? Любишь или не любишь артель, а надо о работе думать. На государственных рудниках нам ее на всю жизнь хватит, верно? А вообще-то старички наши, распроязви их, блажат с артелью. Как кончится весна, остановятся гидравлики, и блажь эта с весенней водой уйдет. Против жизни не пойдешь, ну, а неволить никого не стали. Так и постановили: тех, кто подал заявление на рудник, из артели отпустить без задержки.
— А в артели народ остался?
— Видать, часть останется: на гидравликах весной старики хотят отработать, а сколько их — завтра узнаем. Прощевай, Максимыч! Я домой, старые кости покоя просят.
К Турбину подошли раскрасневшиеся, радостные Наташа, Иван, Петро и Маша.
— Поздравьте нас, Егор Максимыч! Теперь и мы государственные рабочие, а не добытчики! — сказала, улыбаясь, Наташа.
— Поздравляю, поздравляю без пуха и пера! — пожимал им руки Турбин.
Озорно и нежно поглядывая на Петра, Маша сказала:
— Пихтачев шибко рассердится на Наташу за деньги!
— А что такое? — полюбопытствовал Турбин.
— Наташа предложила половину артельных фондов, — пояснил Бушуев, — потратить на устройство нашего быта. Решили построить новую больницу и на ней мраморную доску повесить: «От старателей артели «Приискатель». Точно так же вот в войну было написано на нашем самолете, артель подарила его Советской Армии.
Последними, когда народ уже разошелся, вышли из клуба Краснов и Борис Робертович.
Оглядываясь по сторонам, маркшейдер вполголоса убеждал Краснова:
— Ты меня просто озадачил. Да и зачем тебе еще? Работайте пока в одном забое. Разве он плох?
— Показывай самую богатую жилу, у нас нет времени шариться по всей горе. Про шурф слыхал?
— Его нужно взорвать, пока из него не извлекли улик, — предупредил Плющ. Он побаивался разоблачения.
— Знаю, только это запросто не сделать: Кузя уши навострил. Показывай алтарь! — требовал Краснов.
— Не могу, опасно, да это государственная тайна, — возражал Борис Робертович.
— А ты не бойся. Все мы теперь государственные. Пойдем, нас ждут, есть к тебе дело.
Маркшейдер удивленно пожал плечами, но расспрашивать о подробностях не стал.
Краснов беспокойно оглядел пустынную улицу и направился к окраине поселка; за ним, как на ходулях, вышагивал Борис Робертович. Никем не замеченные в вечерней мгле, миновали они последние домишки, и когда очутились на раскатистой дороге, маркшейдер понял, что идут на дымовскую заимку. Борис Робертович чувствовал что-то недоброе. Пора бежать с Южного! Вовремя скрыться — большое искусство, он им до сих пор пользовался весьма умело. «Но как и когда?» — мучительно думал Борис Робертович. Пришли к темной дымовской избе.
В глубине двора, у покосившейся стайки-коровника залаяла собака. Краснов тихо подошел к крыльцу и посмотрел поверх двери.
— Проверь рукой, висит пучок калины? — попросил он маркшейдера.
Борис Робертович протянул над дверью руку, нащупал вязку веток и почувствовал на пальцах липкий сок раздавленной ягоды. Он утвердительно кивнул головой.
— Значит, можно, — прошептал Краснов и трижды постучал в окно.
Вскоре в сенях заскрипела дверь, брякнул железный засов, и на пороге показался хозяин в накинутом на плечи ватнике. Молча пропустил он гостей в хату, захлопнул за ними дверь.
В избе было темно и тихо, только огонек лампадки освещал божницу да где-то тикали ходики. Гости сняли шапки, не раздеваясь уселись на лавке. Дымов подошел к подполью и за железное кольцо поднял крышку.
В подполье замигала свеча. Оттуда вылез горбоносый оборванец. Не сводя пристального взгляда с Бориса Робертовича, как бы гипнотизируя его, он подсел к столу и, словно невзначай, переложил вороненый парабеллум из внутреннего кармана в брючный.
— На мой вид вы не обращайте внимания, это для безопасности передвижения. Нищий-сберун, — И, довольный, он загоготал.
Дымов плотнее подоткнул висящее на окне ватное одеяло и поправил пальцем свечной огарок. В комнате посветлело. Оборванец снял ветхий ватник, остался в заплатанной рубахе-косоворотке.
Прохор представил Плющу своего дядю Митяя, и тот попросил молчать об их встрече: по некоторым личным причинам он здесь должен быть подпольщиком. Плющ не стал расспрашивать о причинах, и они перешли к делу.
