— Стесняться нам некого. Здесь все свои, — сказал Митяй. — Мне известно, Борис Робертович, о ваших хороших отношениях с Красновым, он помогал вам в трудную минуту — брал для вас из артели все, вплоть до золота, и теперь ему придется за это отвечать. Вы знаете, что ревизия установила неприятные факты? Мы не упрекаем вас, наоборот, поможем и еще, но просим помочь и нам в общем деле. — Оборванец сделал паузу, встал и подошел к бледному Борису Робертовичу. — Посмотрите запасы и срочно подскажите нам, где самое богатство, — закончил он и резким движением протянул маркшейдеру цепкую руку.
Борис Робертович зажмурил глаза и, отрицательно покачав головой, забормотал:
— Я заплачу за овес и сено, отдам обратно золото. Хищничать сейчас очень опасно, вы засыплетесь и я тоже.
Он был перепуган.
— Хотите отвечать перед судом? Кстати, а разве клевета это не преступление? На что вы толкали бедного Краснова? Борис Робертович, будьте мужчиной, — дребезжал над ухом маркшейдера голос оборванца.
Борис Робертович молчал, тогда оборванец кивнул Дымову и Краснову, и они зловеще придвинулись к Плющу.
— Я подумаю, — испуганно проговорил Борис Робертович и, намереваясь уйти, встал.
— Не выламывайся, дружище, — подмигнул Краснов, панибратски ткнув его в плечо.
— Не пытайтесь дурачить или выдать нас, дела у вас не лучше наших, — угрожал оборванец.
Дела у Митяя шли действительно плохо. Поставка золота от постоянных клиентов из-за их провалов прекратилась, и «дантист» вопреки своему правилу сам отправился в дальнее турне.
Домой маркшейдер возвращался один и всю дорогу бежал, словно спасаясь от погони, страх подавил рассудок. Не впервые впутывался Плющ в разные махинации, но на этот раз его крепко зацепили.
История с покосом, с телкой, взятки Краснова, соучастие в воровстве золота… И вот надвигается опасность расплаты.
Проклиная тот день и час, когда он связался с завхозом, Борис Робертович решил, пока не поздно, удрать с Южного.
Наутро Степан Кравченко докладывал Виталию Петровичу и Рудакову:
— Встал я, когда еще черти в кулачки не били, и все с заявлениями вожусь, их двести сорок поступило в правление. Остается в артели всего семьдесят человек гидравлистов.
— Хорошо, — сказал Рудаков. — Гидравлики должны работать, на них план дан.
— Пихтачев тоже подал заявление. А вот как мне быть? — спросил Кравченко.
— О Пихтачеве я знаю. Как только поправится, вопрос о его работе решим особо. А ты, Степан Иванович, оставайся пока в артели председательствовать, а дальше видно будет.
— Без головы артель не оставишь, — добавил Виталий Петрович.
Степан Иванович, покручивая усы, молча сел на стул.
— Ночью говорил с трестом, — сообщил Степанов, — просил поторопиться с отгрузкой механизмов. Обещают по большой воде баржами сплавить все машины.
Кравченко счел нужным напомнить:
— Сплав — дело у нас трудное. Раньше мы не раз пытались весной баржи сплавлять и не успевали: паводок короткий.
— Этой весной воды будет много, снегу не занимать. Да, инженеры и монтажники выезжают, в нашем полку прибывает, — улыбнулся Степанов.
Кравченко встал и, теребя в руках шапку-ушанку, угрюмо сказал:
— И я подам заявление. Не хуже прочих.
— Нет, Степан Иванович, — строго возразил Виталий Петрович, — с тобой мы договорились, не будем повторяться.
Кравченко надел шапку и, махнув рукой, ответил:
— Ладно! Значит, у меня такая планида. Начинал первым, вместе с Турбиным и Дубравиным, и заканчивать буду последним…
Строительство рудника велось теперь в три смены, и все больше и больше золотых огней загоралось по вечерам на Медвежьей горе. Слепящие прожекторы у штольни горного цеха, на площадках фабрики и гидростанции просматривали тайгу окрест, загоняя ее обитателей в глубь дремучего леса…
Из штольни показалась лошаденка. По узкоколейной дороге она везла три груженные рудой вагонетки и примостившегося на одной из них Дымова, он погонял лошадь длинным бичом. Подъехав к откосу, Дымов незаметно вставил толстую палку под колесо последней вагонетки, она опрокинулась.
— Стой, падла! — заорал он и принялся с остервенением хлестать лошадь.
Из штольни выбежала Быкова и, вырвав бич, закричала:
— Не лошадь, а тебя бичевать нужно.
— Она, падла, вагонетку опрокинула, а я подбирай, — бурчал Дымов, делая вид, что пытается подвинуть кузов вагонетки.
Быкова взяла его за рукав и, подняв кусок руды с видимым золотом, резко сказала:
— Лошадь твоя хорошо разбирается в золоте: опрокидывает вагонетки только с самой богатой рудой и потом прячет ее в разведочный шурф!
— Ты, Катерина Васильевна, того, заговариваешься…
— Хватит, Дымов, паясничать. Сдай лошадь и пойдем в контору.
— Не торопись на тот свет, Катерина Васильевна! — угрожающе начал Дымов, но, увидев подходившего к ним Егорова, замолчал.
— Прими, Вася, у него лошадь. Пошли, Дымов! — распорядилась она.
В кабинете Дымов держал себя развязно, все отрицал, ругался. Быкова позвонила по телефону Рудакову, Степанову, но их не было ни дома, ни на работе.
