Сергей Иванович осветил бумагу:
«Дело по обвинению Степанова Петра Ивановича пересмотрено, и он реабилитирован за отсутствием состава преступления».
Рудаков обнял Степанова.
— Рад за тебя, Виталий, рад, что восстановлено доброе имя твоего отца.
— Много лет я ждал этого известия и верил, что оно придет… — прошептал Степанов.
У подножия горы ярче звездного неба сотнями огней переливался рудник. Из горы вырывался сноп света прожектора главной штольни. Крупными бусинами висели огни электрической дороги.
…В освещенном дневным светом передовом забое, похожем на тупиковый туннель, Федот Иптешев один управлял новенькой трехмолотковой буровой кареткой, на раме которой мелом было выведено: «Буровая батарея. Комбат Федот Иптешев».
Молотки бурили безотказно, и Федот часто посматривал на часы, проверяя по ним каждую операцию.
За его работой наблюдали Катя Быкова и Иван Кравченко.
— Смотри, Ваня, Федот работает по часам, за каждую секунду борется. Держись! Рудаков уже дал команду перестраиваться на шесть циклов, как на Новом. — Она еще что-то сказала. Но сердитый рев электровоза заглушил ее слова. Иван и Катя посторонились.
В тесный забой медленно вползал небольшой состав вагонеток. Электровоз вел Вася Егоров, победоносно поглядывая на горняков.
— Привет скоропроходчикам от машиниста-скоростника! — Вася снял фибровую каску и церемонно раскланялся.
— Вовремя ты прикатил. Порожняка сегодня весь день не хватает, — сказала Катя.
Старик в брезентовой куртке с измочаленными краями рукавов подошел к вагонетке и стал лопатой кидать в нее породу. Катя остановила его.
— Не нужно, дедушка, сейчас включат погрузочную лопату.
— Катерина Васильевна, да что же это такое творится? — обиженно спросил накладчик. — Что же мне делать с моими руками? Испокон веков велось, что рабочему человеку руки даны, чтобы ими работать.
— Точнее, точнее! — прервал старика Вася.
— А чего ж тут точнее? Накладчику скоро в шахте делать нечего будет. Как пригнали этого железного злодея, так я и профессии лишился. Вот тебе, паря, не точнее, а тошнее получается.
— Не знаешь, куда подаваться? Дам тебе совет: посещай занятия машинистов погрузочной лопаты, приучай руки да и голову к машине. А о лопатке позабудь, — степенно поучал Вася.
— Голова моя, паря, не академия наук… А лопатку, значит, сломать велишь?
— Зачем сломать, сохрани на память, как я — тачку. Или в своем огороде грядки копай, — посоветовал Вася. — Время! Время! — крикнул он.
Груженый состав вагонеток тронулся и, удаляясь, становился все меньше и меньше, а потом и вовсе стал исчезать в длинной штольне.
Катя помахала косынкой вслед красному сигнальному фонарю уходящего состава.
Для Бориса Робертовича наступили тревожные дни. Закончился разбор его бесконечных заявлений, и назначено было партийное собрание. К тому же арест Дымова замыкал круг неприятностей. Надо было срочно искать выход.
Он попытался использовать легальный путь и написал в трест заявление о немедленном откомандировании его с Южного, изобразив себя затравленной жертвой Степанова, но желанного перевода все еще не было.
На партийном собрании ему предъявили только одно обвинение — в клевете, и это обвинение даже обрадовало Бориса Робертовича: значит, о его махинациях с золотом им ничего не известно, а клевету можно объяснить заблуждением, ошибкой. На собрании он трусливо стал просить у Степанова прощения за обвинение в воровстве банки золота, молил коммунистов пощадить его, плакал, инсценировал обморок.
Собрание решило единодушно: исключить Плюща из партии и передать за клевету суду.
После партийного собрания Борис Робертович понял, что у него остался только один путь — немедленное бегство. Он решил в один день ликвидировать свое хозяйство: что можно — продать, уничтожить кое-какие документы, а ночью бежать с Южного.
В тот же вечер Степанов получил заявление маркшейдера с просьбой откомандировать его в распоряжение треста. К заявлению была приложена врачебная справка о том, что Борису Робертовичу противопоказано проживать в высокогорной местности…
Посланный за маркшейдером нарочный доложил начальнику прииска, что входная дверь дома открыта, а Борис Робертович исчез. Степанов обругал нарочного и вновь послал его. Но посыльный был прав: маркшейдер исчез раньше, чем его хватились.
Как только завечерело, Борис Робертович нагрузил заплечную торбу и огородами ушел в тайгу. План бегства он разработал давно: пешком перевалит водораздел Медвежьей горы, возьмет у охотника лодку и спустится по воде к Нижней пристани, а там выбирай сам — к твоим услугам и пароходы, и самолеты.
Темнело, и Борис Робертович убыстрял шаг, умышленно менял направление. Он долго брел по воде горной речушки, надеясь сбить со следа возможное преследование, — днем он видел в поселке двух незнакомых мужчин с огромными немецкими овчарками на цепных сворках.
Борис Робертович задыхался от быстрой ходьбы и чаще останавливался передохнуть. Черный лес, мрачное небо, ночное предгрозье — все пугало Плюща.
