— Бурильщик — старомодно, жизнь обогнала название. Я командир буровой батареи! — смеясь, ответил паренек.
«Завидуешь ты ему, Степан Иванович, — укорил себя старик, — завидуешь, что не видал он, как через золото слезы льются. Жизнь у него простая: небось семилетку окончил, после — школа фабрично-заводского ученичества, а теперь на четырех буровых молотках один работает. Вот тебе и весь приискатель. Обидно тебе, старик, что поспешил ты родиться и зря ушло твое золотое время, молодые годы…»
Думы Кравченко прервал голос Наташи:
— Правда, Степан Иванович, там настоящий горняцкий университет? Скоро и мы на Южном прииске так жить и работать будем!
Степан Иванович молча кивнул головой. Верно говорит Наташа, артель отжила свой век. Только государству под силу сделать Южный похожим на Новый. Но что же будет делать он, Степан Иванович Кравченко, на руднике? Найдется ли ему-то подходящая работа? Эта мысль теперь неотступно мучила старика.
Неожиданно в коридоре громко заиграла гармошка, и высокий, приятный тенор затянул частушку:
— Тише, Васька!
— Замолчи, Егоров, не мешай слушать!
— А что, уж и петь нельзя? Все как по инструкции: я в клубе, а не в монастыре, — звонко ответил парень.
— Ишь «монах», язви тебя! — закричал дядя Кузя и погрозил в пространство жилистым кулаком.
— Пойдем, гармонист! Они ничего не понимают в искусстве. Приветик! — фыркнул Вася.
— Скатертью дорожка, артисты!
Препирательство с Егоровым было воспринято слушателями как небольшой антракт, люди зашумели, стали переговариваться друг с другом, шутить. Когда Наташа восстановила тишину, вновь заговорил Кравченко:
— Из камеры пошли мы в передовой, горноподготовительный штрек. Здесь опять светло и робит хитрая штука — буровой кареткой зовется. А что это за птица? — подмигивая, спросил слушателей гордый своими познаниями Степан Иванович.
Ему никто не ответил.
— Ну вот, слушайте. На подвижной каретке установлены три буровых молотка, и командует ими старичок бурильщик.
— Очень здорово это придумано! Буровые молотки на рельсовом ходу, в передвижке легкие, быстрые, — добавила Наташа.
— Мы разговорились со старичком. «Два цикла в смену даю». Это значит — два раза в смену забой обуривают, взрывают, проветривают, грузят и транспортируют руду и породу. Примечайте, братцы!
Кравченко многозначительно посмотрел на слушателей. Теперь и многие старики слушали всерьез, без кривых улыбок.
Степан Иванович говорил, и Наташа вновь переживала все увиденное на Новом. Словно сейчас шла она с Катей по освещенному туннелю. Где-то поблизости ровно гудел вентилятор, а позади них, позвякивая на рельсовых стыках, медленно ползли вагонетки, приглушенно сигналил электровоз. Мимо проехала погрузочная машина и за ней порожний состав, электровоз толкал его сзади.
Машина остановилась у груды подорванной взрывом породы. Машинист включил в работу лопату-хобот, и она ловко зачерпывала куски отбитой породы и грузила их в вагонетку. За первой вагонеткой последовала вторая, третья. Вскоре забой был чист, и машину увезли.
— Лопатку отправили в другой забой, а здесь начнем второй цикл. График у нас, как видите, — железный закон, — заметила Катя.
Поглядев на маленькие ручные часы, она спохватилась:
— Батюшки, пора обедать!..
Они вновь поехали в пассажирском вагоне до шахтного подъема.
Там на параллельных путях стояли составы, груженные рудой.
Наташа с любопытством следила за вагонеткой, которую только что вкатили в железный каркас опрокидывателя. Он легко перевернулся вместе с вагонеткой, и руда с грохотом исчезла в бункере. «Вертят, как игрушечную», — подумала она.
Слушая рассказчиков, дядя Кузя то и дело качал головой:
— Как в сказке, ну, прямо как в сказке!
Дверь с грохотом открылась, и на пороге появился Пихтачев. Он оглядел читальню и зло спросил Степана Ивановича:
— Проповедуешь, делегат?
Степан Иванович смутился и виновато проговорил:
— Я, Павел Алексеевич, объясняю миру, что к чему.
— «Что к чему!» — передразнил его председатель, — Могилу сам себе роешь, седой лопух.
— Павел Алексеевич, потише и поосторожней в выражениях, здесь читальня, а не артельная контора, — спокойно заметила Наташа.
— Давайте заливайте, а мы послушаем, — с раздражением бросил Пихтачев и, потеснив Краснова, сел на стул.
Кто-то закурил, густая струя дыма поползла по комнате.
— Тут и так душно, а еще курить стали! — недовольно сказала Наташа. — Давайте лучше устроим перекур.
Все согласились, и большинство старателей вышло в коридор.
— Что, Павел Алексеевич, лечишься? — иронически спросил Бушуев Пихтачева, от которого изрядно попахивало вином.
— Простыл малость, — ответил тот и, конфузливо прикрыв рот рукой, отвернулся.
— Значит, «вприглядку с запивом»? — громко определил рецептуру Бушуев.
— Профилактика! — добавил Иван.
— Ветеринар прописал? — с ехидством полюбопытствовал дядя Кузя, и взрыв смеха раздался в комнате.
Старатели знали, что у Пихтачева есть «свой взгляд» на медицину, привитый ему одним ветеринарным фельдшером.
