У двери его встретила Катя, тоже в брезентовом шахтерском костюме и в фибровой каске.
— Наташа уже ждет, пойдемте скорее.
И они пошли длинным коридором, мимо дверей, на которых Кравченко читал надписи: «Медпункт», «Буфет», «Красный уголок», «Табельная». У открытой двери с надписью «Ламповая» Катя остановилась и, получив три карбидные лампы, передала гостям.
Наташа в шахтерской спецовке стояла у клети и о чем-то оживленно беседовала с молоденькой стволовой.
— Заходите! — скомандовала стволовая и, закрыв за ними железную дверку клети, звонком дала сигнал к спуску.
Кравченко едва успел взглянуть на серый бетонированный ствол шахты, как они — сначала медленно, а потом быстрее — стали опускаться и нырнули в темноту…
В библиотеке недавно отремонтированного клуба людно. Пожилые старатели заняли стулья за длинным столом, вокруг сгрудились молодые люди — все жадно слушали Степана Ивановича и Наташу.
— Спустились мы в клети до шахтного двора, и я, братцы, зенкам своим не поверил. Право слово, не поверил! — говорил Степан Иванович. — Молодая инженерша Катерина объявила, что мы в метро на пассажирской станции. Огляделся я по сторонам и обмер. Гранитные стены разными цветами отливают, а под потолком вместо лампочек стеклянные трубки — светом так и бьют.
— Небось перья от жар-птицы? — усмехнулся Филипп Краснов.
— Лампы дневного света! — солидно пояснил Степан Иванович, не взглянув на него. — Главный откаточный штрек широкий такой и ровный — ну, как есть московское метро! По рельсовым путям туда и обратно груженые составы шмыгают, перезваниваются между собой, и сирены рычат. А людей не видать, за них машины дело делают.
— Вот так бобовина, чудеса в решете! — изумлялся дядя Кузя, которого недавно назначили сторожем магазина. Он проковылял на свой культяпке к окну и по-хозяйски открыл форточку, в комнате было угарно от свежей, плохо просохшей краски.
— Собрался я идти в забой, а инженерша говорит: «У нас не ходят, а ездят! Сейчас подойдет состав с пассажирским вагоном». Ждем, значит, поезда, а я все смотрю, братцы, на лампы на эти и думаю: «Тут вроде само солнце под землю спустилось, чтобы светить, значит, горнякам». Правильное это дело!..
Рассказчик заметно волновался. Часто протирал платком гладко выбритую голову, теребил усы, заикался и растерянно поглядывал на стариков — дескать, извините, говорю, может, не то, что надо, но другого сказать не могу.
— Подошел состав порожняка, — продолжал Степан Иванович. — Рядом с электровозом и вправду вагончик со скамейками для горняков. В нем и поехали. Против того места, где красный сигнал: «Берегись электровоза!» — мы остановились. Состав пошел на погрузку, значит, а мы с Наташей и инженершей — к забою. Смотрю, девчата мои по деревянному настилу под ручку, как по тротуару, разгуливают! Дошли до выработки, и Катя гуторит: «Вот здесь нам потребуется, значит, физическая сила, чтобы подняться по лестнице. Больше нигде, объясняет, она не нужна: все делают за человека машины!»
Степан Иванович выдержал маленькую паузу и принужденно откашлялся. Молодые старатели не сводили с него горящих, пытливых глаз, старики ехидно ухмылялись: «Мели, Емеля, твоя неделя».
— Поднялись мы в камеру. Огромная, как пещера. Там темновато и буровые молотки тарахтят… Ну, теперь ты, Наташа, а я покурю, — попросил Кравченко сидевшую рядом девушку и, встав из-за стола, отошел к открытой форточке; он понял настроение стариков.
— Мы вошли в очистную камеру, — начала Наташа. — Как нам рассказала Екатерина Васильевна, они разбуровали эту пещеру. — Как бы ища подтверждения сказанному, девушка бросила взгляд в сторону Степана Ивановича. — А отбитую руду складировали. И вот их камера, как магазин товарами, заполнялась рудой — ее выдавали на фабрику…
Степан Иванович, слушая Наташу, подумал о Кате: «Хорошо знает наше горняцкое дело. В своей артели горным профессором слыву, а там у девчонки уроки брал». И он снова пережил все увиденное.
…К камере на четырех буровых молотках работает низкорослый парнишка. Молотки, как жерла орудий, лежат на салазках-лафетах и сжатым воздухом автоматически приводятся в движение.
По команде Кати бурильщик поочередно перекрыл рычажком воздух, остановил все молотки. Сразу стало тише, и звон в ушах прекратился.
— Запыленность воздуха замеряли? — спросила Катя.
— Проверяли. А, в общем-то, зачем? — иронически бросил парень. — Какая пыль при мокром бурении? Десять лет рудник работает, и заболеваний не было, — немного рисуясь перед гостями, рассуждал паренек.
— Это правда, — согласилась Катя, — но у нас работает опытная станция по предупреждению этих заболеваний, люди о нас заботятся…
— Делать им нечего. Настоящему горняку все нипочем, а то — пыль! — фыркнул бурильщик и задорно поглядел на красивую гостью.
Независимое и задиристое поведение бурильщика раздражало Кравченко.
— Гляжу я на тебя, сынок, тяжелая у тебя работа, даже не покуришь. И почему ты бурильщиком зовешься, невдомек мне, ведь ты молотка за всю смену в руках не держал!
