Однажды, еще до войны, у Павла Алексеевича на лице вскочил нарыв. Когда боль сделалась невыносимой и одна щека стала куда больше другой, он решил обратиться в приисковый медпункт.
Но врача, как на грех, на месте не оказалось — вызвали на консультацию в район, а с молодой фельдшерицей Пихтачев не стал и разговаривать: «Она умеет только градусники ставить».
Вечером Пихтачев пошел за советом к своему приятелю, ветеринарному фельдшеру. Тот был, как всегда, пьян и мрачен, но приходу гостя обрадовался.
— Павлуха?! А я только что с реки пришел, консультацию давал. В общем, труп, не приходя в сознание, скончался — по медицине, значит, экзетировал от утопления, — важно рассуждал фельдшер.
Оба приятеля поругали молодую фельдшерицу, у которой на уме только свидания под кустом, и принялись обсуждать пихтачевскую болезнь.
— Не ходи к врачу, зарежет он тебя. Врачам, известно, только бы резать. У меня есть свой взгляд на медицину, — важно говорил приятель, разливая в стаканы спирт. — Медицина должна заниматься профилактикой, а не резать и не травить наш организм всякой дрянью. Ясно?
Когда они выпили, Пихтачев, схватившись за щеку, прошепелявил:
— Света белого не вижу! — и застонал от боли.
— Могу сейчас тебе без операции облегчение сделать! — сжалился над ним приятель. — Пей лекарство. Повышай сопротивляемость организма.
Пихтачев выпил еще два стаканчика спирта и свалился на лавку. Наутро он почувствовал, что нарыва нет, опухоль уменьшилась.
— Полощи рот и глотку, дезинфекция нужна. Лекарство тебе приготовил — десять капель воды на стакан спирта, — назидательно поучал фельдшер.
Пихтачев покорно присел к столу, держась рукой за опавшую щеку.
— Главное в медицине — спирт, — разглагольствовал опохмелившийся лекарь. — Без электричества и радио жить можно, а без спирта нельзя. Он есть главное изобретение человечества. Хочешь быть здоровым, занимайся профилактикой: три раза в день прикладывайся к рюмочке. А ежели занемог, то порцию, понятно, нужно увеличить. И обязательно чтобы на столе лежали порошки или микстура, смотреть на них надо, пить вприглядку. Если перед тобой не будет порошков, то это будет просто пьянство, иногда оно вредно.
— А как ревматизм лечат? — спросил повеселевший Пихтачев, ему понравился взгляд приятеля на лечение. — Часто болею!
Павел Алексеевич узнал, как лечат разные болезни, и все они лечились, оказывается, очень просто — «профилактикой»…
Давно уехал с Южного уволенный за невежество и пьянство ветеринарный фельдшер, а у Пихтачева на столе много лет стояла склянка с какой-то микстурой, подаренной приятелем для приема «вприглядку с запивом».
— Смотри, Павел Алексеевич, как бы запой без оглядки не получился, — наставительно посоветовал Пихтачеву Бушуев, но председатель демонстративно отвернулся от него.
— Бояться нечего, он живет по старой мудрости: если пьянка мешает работе — брось работу, — съязвил Иван.
Степан Иванович осуждающе поглядел на сына и вступился за Пихтачева:
— Помалкивай, зубоскал, поглядим, по какой пословице вы проживете.
— Народ, заходи слушать! Хватит, накурились! — закричал дядя Кузя.
Старатели вновь расселись по местам, и в комнате воцарилась тишина. Но рассказывать дальше Степан Иванович отказался, не желая портить отношения с Пихтачевым.
— Наутро пришли мы, — продолжала Наташа, — на рудосортировку, где отделяют руду от пустой породы. Ленточные транспортеры перевозят там сотни тонн руды и пустой породы, а людей почти не видать. В дробильном отделении стальные «щеки» дробилки ненасытно хватали и мельчили куски крупной породы, она шла по ленте на сортировочный конвейер. Там руда отделялась от пустой породы и поступала на фабрику, а пустая порода — в терриконик.
— А если представить себе на минуту, что нет этой рудосортировки, — перебил Бушуев, — тогда небось потребовались бы сотни рабочих на погрузку, дробление и перевозку руды?
— Просто невозможно все это представить, — сказал Иван. И, поглядев на отца, со вздохом добавил: — Там не старательские работы.
— Что говорить, разве старателю под силу такая махина! — согласилась Наташа. — Так вот. Фабрика у них находится в километре от шахты, и мы поехали туда поездом, который вез руду. Заехали в какое-то большое здание, и в вагоне сразу потемнело.
— Куда это вы прямо на поезде въехали? — громко спросил Пихтачев.
— В отделение приемных бункеров, — ответила Наташа, — оно вроде паровозного депо. Здесь руда разгружается и поступает в дробильное отделение.
Пихтачев махнул рукой.
— В общем, и рудник и фабрика — одна морока. Сломался там бункер или, к примеру, транспортер — и все, стоп, приехали…
— Не болтай, Павел Алексеевич, о чем понятия не имеешь, — оборвал его Бушуев.
— Пихтачев — наше начальство, он все знает, потому что газеты курит! — насмешливо крикнул чей-то молодой голос.
Пихтачев надулся, еле подавляя в себе желание выругаться недобрым словом.
Наташа рассказывала, как громко чавкали пузатые дробилки, с трудом пережевывая и глотая руду, как двигались ленты, создавая беспрерывный поток руды. И все это огромное отделение обслуживала одна дежурная.
